Холли Рейс 
Полночные близнецы

Полночные близнецы – 1

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=65098236
«Холли Рейс. Полночные близнецы»: Азбука, Азбука-Аттикус; СПб; 2021
ISBN 978-5-389-19721-3
Аннотация

Пятнадцатилетняя Ферн живет в Лондоне, и для нее этот город не лучшее место. Она чувствует себя чужой даже в собственной семье и привыкла доверять только себе. У нее есть брат-близнец – их связывает не только родная кровь, но и взаимная… ненависть. Однако приходит день, когда все меняется: Ферн сталкивается с тайной прошлого своей давно умершей матери, и перед девочкой открывается чудесный мир, рожденный из сновидений и грез, – Аннун, находящийся под защитой древнего рыцарского ордена. Но этот мир хрупок, ему угрожают жестокие кошмары, и рыцарям становится все труднее одолевать их. Ферн узнает, что ее брат Олли должен присоединиться к ордену, и делает все возможное, чтобы доказать, что она тоже достойна этого. Постепенно Ферн понимает, что опасность, таящаяся внутри сна, более коварна и страшна, чем любой кошмар. Ведь умение влиять на чьи-то сны означает способность контролировать чужие мысли…

Холли Рейс
Полночные близнецы

Holly Race
MIDNIGHT’S TWINS
Copyright © 2020 by Holly Race
All rights reserved
© Т. В. Голубева, перевод, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021
Издательство АЗБУКА®

* * *

Прежде чем посвятить литературному творчеству «полный рабочий день», Холли Рейс занималась разработкой теле– и киносценариев для таких компаний, как Red Planet Pictures, Aardman Animations, Working Title. Она выпускница Faber Academy, и «Полночные близнецы» – это ее дебютный роман, открывающий трилогию в жанре фэнтези young adult. Сегодня Холли Рейс живет в Кембридже с мужем и дочерью, в свободное время она любит готовить что-нибудь вкусное на своей кухне, но может внезапно сорваться с места и отправиться в путешествие по миру.

* * *

Фэнтези-дебют, которого мы все так долго ждали!
Hot Key Books

На протяжении многих лет я была свидетелем того, как мои друзья критикуют своих братьев и сестер… и вместе с тем показывают, насколько сильно они их любят. Я нахожу это захватывающим… Мне хотелось исследовать эту динамику в своей книге.
Холли Рейс
(unitedbypop.com)

«Полночные близнецы» – одна из тех книг, в которые полностью погружаешься, так что окружающий мир словно перестает существовать.
The Bibliophile Chronicles

* * *

Посвящается Аде – другой моей героине 

…Отвагою влеком,
Неудержим в своем порыве смелом,
Вошел в пещеру рыцарь прямиком,
Заворожен таинственным пределом.
Но луч напоминал о свете белом
И, отраженный сталью…

Эдмунд Спенсер. Королева фей 
Перевод В. Микушевича 

Пролог

Август 2005 года 
Улицы полнились снами и фантазиями, и иные из них были опасны. Тролли выползали из-под бетонных откосов южного берега и дрались со стаями диких кошек. Тараканы и крысы тучами стремились к брезгливым сновидцам. Пущенный китом фонтан взлетел над Темзой и над парапетом набережной, обрызгав Уну тепловатой речной водой.
Но то, чего боялась Уна, вовсе не было сном или фантазией. Трейтре преследовал ее от Трафальгарской площади до реки и дальше по воде, где плыл всякий мусор. Уна думала, что оторвалась от него, спустившись в метро, но теперь ощущала его поблизости. И это осознание ползло мурашками по ее рукам и шее. Он откуда-то наблюдал за ней.
Она сглупила, спустившись под землю, где не имела четкого представления о направлении. И теперь последний отрезок ее путешествия стал еще труднее. Ей нужно было вернуться к станции метро «Тауэр-Хилл», а это значило, что ей необходимо еще раз пересечь реку и подойти к своему порталу с юга, а не с севера, как она планировала. Что ж, теперь не было смысла казнить себя за это. Да, она запаниковала, заметив трейтре, само собой, и ни один рыцарь не осудил бы ее за это.
Уна осторожно заглянула за угол. Над парой сновидцев кружила стая стервятников. Падальщики в этом мире не склонны были ждать появления мертвечины, они сами ее творили.
Нет, она не могла никому помочь. Не должна была. Она уже не была рыцарем. Ее обязательства теперь касались только ее семьи. Нет. Абсолютно нет. Даже не думай об этом, Уна. 
Черт побери. 
Подхватив с земли тяжелый камень, она разорвала прикрытие, со сверхчеловеческой скоростью рванулась к сновидцам. Мелькнула ли золотая вспышка в арке слева от нее, или это ее сознание подшучивало над ней? Шрам на ее руке – едва видимый в Итхре, но в Аннуне все еще выглядящий как рваная рана – защипало при воспоминании о том, как он возник. Если бы то был трейтре, она бы еще подумала. Уна соразмерила свои прыжки, приблизившись к сновидцам. Стервятники уже медленно парили, что говорило об их готовности к нападению. Уна поудобнее перехватила камень, замахнулась…
Тап-тап, тап-тап. 
Дерьмо. Он был позади нее. Рот Уны наполнился горечью, но она не промахнулась. Камень ударил одного из стервятников точно в грудь, и с похожим на взрыв фейерверка хлопком тот обратился снова в инспайра. Но Уна не задержалась, чтобы увидеть это, – она уже мчалась вдоль реки, подальше от грохочущих звуков поступи трейтре. Пронзительные крики дали ей знать, что другие стервятники тоже обратили на нее свое внимание. Их тени вихрем кружили на тротуаре возле нее, становясь все темнее и гуще по мере того, как твари снижались. Один стервятник пикировал, его когти зацепили волосы Уны. Она отшвырнула его и прибавила скорости. Мимо велосипедов, перепрыгивая через сновидцев и движущиеся автомобили – быстрее, быстрее, прочь от золотого трейтре и ночных кошмаров, что сопровождали его.
Позади раздался человеческий крик. Уна оглянулась. Трейтре догонял ее, но Уна, хотя и продолжала бежать, все же заметила бесформенную груду из одежды и волос на земле за его спиной. Один из сновидцев, лишь несколько секунд назад спасенный ею от стервятников, был разорван в клочья просто потому, что оказался на пути у трейтре. И ручей крови уже стекал от умирающего тела к бурлящей в Темзе жизни.
Ужас Уны вырвался наружу гортанным криком. Она помчалась быстрее прежнего, быстро, как не бегала никогда, хоть в этом мире, хоть в каком-то другом, оставив далеко позади стервятников, но не в состоянии оторваться от неумолимого тап-тап  когтей трейтре.
Рассвет уже близился; пальцы осени превращали реку в пламя, а линию горизонта в тень. Арктический ветер пронесся вверх по течению, от него лицо Уны онемело. Часть реки с треском покрылась льдом. Здесь создавались сны: конькобежцы в толстых шарфах, полярные медведи и пингвины. Уна ухватилась за свой шанс. Соскользнув на лед, она направилась к середине реки. Если трейтре последует за ней, лед наверняка проломится под его весом. Несмотря на мороз, по реке двигалось парусное судно. С огромным усилием Уна подбежала к кораблю и запрыгнула на палубу. И сновидцы, и сновидения тянулись через борта, глядя на нее со всех сторон, но Уна не обратила на них внимания. Она мгновенно забралась на самую высокую мачту и посмотрела на берег реки. Трейтре стоял там; его голова, гладкая, безликая, кроме двух черных точек-глаз, поворачивалась вслед за ней. Женщина и монстр уставились друг на друга. Потом судно повернуло на восток, и трейтре исчез из вида.
Уна не могла позволить себе признать, что только что на ее совесть легла еще одна смерть. Для этого будет время, когда она вернется в Итхр, когда оставит все это позади. Вместо того она упивалась видом города, открывшегося впереди. Чайки, огромные, как вертолеты, носились вокруг нее, пикируя к дельфинам, что играли в кильватерной струе. Вдали внезапно выросли небоскребы Канэри-Уорф, словно цветы, вырвавшиеся из земли, – и тут же рухнули, уступив место старым докам, которые все еще помнил кто-то из сновидцев. Уна никогда не уставала наблюдать за любимым городом, менявшимся на ее глазах, словно мираж. Но это, наверное, последний раз, когда она оценила его не так, как обычный сновидец.
Нормальная жизнь. И больше никакой ответственности за миллионы незнакомцев. Теперь ей нужно было тревожиться только за себя и свою маленькую семью. Ангус, на красивом лице которого уже прорезались морщины. Олли и Ферн, у которых ручки не больше кошачьих лапок. Она оставила их в кроватках, стоящих рядом, они что-то невнятно бормотали друг другу. Иногда любовь к ним вызывала у Уны желание разорвать себе живот и спрятать их внутри, где им ничто не будет угрожать. Она ведь не сможет вечно защищать их, но у нее было ощущение, что это и не понадобится. По крайней мере, в отношении Ферн. Ей придется подождать пятнадцать лет, и только тогда Уна сможет рассказать ей обо всем. Может быть, Ферн даже присоединится к ней. Какие приключения они могли бы пережить вместе!
Вдали по Аннуну пронесся детский плач. Уна была уверена, что это зовет ее кто-то из ее детей, через границу между снами и реальностью. Она была уже так близко… Башня лондонского Тауэра возникла на берегу, и под ней – Тауэрский мост. Уне только и нужно было, что взобраться на одну из опор моста, когда судно будет проходить мимо, обогнуть Тауэр, – и она доберется до портала, что вел в ее собственную спальню. Ангус наверняка будет еще спать рядом с ней, заложив одну руку за голову, а другую – опустив на ее талию.
На мосту инспайры превратились в стаю волков, разинувших пасти в пародии на улыбку. За ними появилось еще что-то. Высокое, тонкое, острое. Восходящее солнце окружило золотого монстра дымкой. Трейтре снова нашел ее.
Как будто обретя голос от ее ужаса, волки разинули пасти и завыли, и их песня пронеслась по ветру и пронзила Уну.
Иди. 
Она теперь не могла забраться на мост. Ей придется пройти через Тауэр. Уна прыгнула в воду, молясь о том, чтобы не привлечь внимания акул или их более крупных приятелей, что прятались на речном дне. За спиной Уны не раздалось всплеска, вода не дрогнула. Трейтре нашел другой путь.
Уна стремилась к берегу, борясь с подводным течением и волнами на поверхности. Фундамент Тауэра выступил из мрака быстрее, чем она ожидала, и Уна крепко ударилась о камни; боль пронзила ее запястье. Она нащупывала дорогу вдоль основания, пока не почувствовала под руками дерево. Это были Ворота Изменников – древний вход с воды в Тауэр для тех, кого приговорили к смерти. Уне пришлось ждать, пока они откроются. Она считала секунды, стараясь удержать сознание от мучительных сомнений, она ведь не знала, где находится трейтре, и все отчаяннее нуждалась в воздухе.
Потом в воде что-то замерцало: это был предательский голубой свет рождавшегося сна. Покрытый водорослями корпус судна прорезал волны. Ворота со стоном открылись, пропуская лодку. Уна проскользнула в них и с судорожным вздохом вырвалась на поверхность. Она была внутри Тауэра.
Не обращая внимания на рыдание сна в лодке, Уна выбралась из воды на винтовую лестницу. Она попыталась представить, что высохла, но не могла как следует сосредоточиться. Тауэр всегда вызывал у нее озноб – все двенадцать лет, что прошли после ее первого патрулирования здесь, и ей до сих пор невыносимо было слышать крики осужденных. Даже драгоценности, скрытые в недрах Тауэра, казались холодными и про́клятыми. Впрочем, сейчас она не могла думать об этом. Она была уже так близко.
Вой волков на мосту искажался каменными стенами и звучал как сирена, как предостережение.
Уна мчалась вверх, перепрыгивая через пять ступенек. Бойницы для лучников окружали башню, как солдаты. Картины стремительно менялись от реки до моста и ко двору замка и повторялись. Какая-то женщина в тяжелой парче прошла внизу, шрамы на ее горле блестели, как рубины. Уна бежала вверх, вверх, вверх. Оглянулась еще раз. Лицо женщины было в окне на расстоянии вдоха от нее.
Уна качнулась назад, не попав ногой на ступеньку. Морщась от боли в лодыжке, она восстановила равновесие, хватаясь за подоконник, чтобы двинуться дальше.
«Ферн и Олли, – думала она, вызывая в памяти их лица. – Не теряй самообладания».
Женщина в окне рассыпалась, как одуванчик. Уне хотелось бы уметь делать так же. Страх прижимал ее к земле, как огромный плащ. Ее дети снова заплакали сквозь портал на другой стороне Тауэра.
Один шаг вверх, потом второй, быстрее, быстрее. Уна оглянулась на реку.
Но вместо воды она увидела золотую шкуру. И прежде, чем она успела отреагировать, в окно метнулась лапа. Кожа на лице Уны разошлась, словно расстегнули молнию.
Ужас сделал Уну стремительной и подвижной. Смахнув кровь со лба, она понеслась вперед. Лестница задрожала и загрохотала, сыпались кирпичи и свинцовые переплеты, – трейтре снаружи не отставал от Уны. Она вырвалась на крышу и спрыгнула с ее края. Воздух метнулся у ее ног – Уна знала, что это трейтре пытался схватить ее.
Стало трудно сосредоточиться, Уна изо всех сил старалась не потерять высоту, когда летела над двором. Она должна была заставить свое сознание отвлечься от преследователя, сконцентрироваться на предстоящей задаче.
Ферн и Олли снова позвали ее.
Я уже близко, детки .
Она была слишком испугана, чтобы преодолеть стену Тауэра. И вместо этого ударилась об нее, выставив вперед плечо, чтобы смягчить столкновение. Цепляясь за камни, не обращая внимания на боль в ушибленной руке, она подтянулась на край второй крыши.
Там было пусто. Улица внизу выглядела светлой. За ней уже мелькнул портал, всего в одном хорошем прыжке от Уны. Она взобралась на край зубчатой стены, оценивая расстояние, собираясь с силами.
– Уна?
Голос был мягким, удивленным, знакомым. Голос любимого человека. Но как такое могло быть?
Уна оглянулась и улыбнулась. И в изумлении протянула руку. И тут в одно мгновение осознала страшную правду.
Плач Ферн, прорываясь сквозь открытый портал, звучал в Тауэре еще долго после того, как ее мать исчезла.

1

Пятнадцать лет, два месяца и тринадцать дней спустя 

Уна Кэтлин Кинг  
1978–2005  
«Ни одну женщину не любили сильнее» 

Вокруг могилы валялись сигаретные окурки. Это кладбище было любимым местом тусовок здешних подростков, которые не трудились отправляться в центр Лондона, чтобы повеселиться, им и здесь было неплохо. Я отпихнула пивную банку на другую могилу и опустилась на траву, слишком поздно сообразив, что она еще влажная от утренней росы. Отлично. Сырость тут же просочилась сквозь мои школьные брюки, но вокруг были и другие люди, и я не хотела, чтобы они заметили, как я тут же снова поднялась на ноги. Не хотела, чтобы кто-то счел меня странной. Ха-ха. Как будто они не подумают этого, просто посмотрев на меня.
Когда я была младше, я не понимала, почему папе постоянно хочется приводить меня сюда. Я не понимала, что умершая мать представляла собой то, о чем ты должен заботиться, пусть даже ты ее не помнишь.
– Пойдешь со мной, Ферни, да? – грубовато говорил он, надевая ботинки настолько изодранные, что он мог с таким же успехом надеть сандалии. – Твоей маме нравится видеть тебя.
Но могилы пугали меня. Мне противно было думать, что мы бродим над трупами. И я уверена, что это одна из многих причин того, что мы с папой не сходились во взглядах.
Я провела пальцами по резным буквам и задумалась, в миллионный уже раз, какой была моя мать. На фотографиях в ней было что-то от дикарки: темные волосы, широкий рот, светлая кожа. Папа постоянно твердил, какой она была доброй и любящей, а это только злило меня. Я невольно думала о том, что, будь она жива, я стала бы ее любимицей, как был любимцем папы мой брат Олли. Мы могли бы заниматься всем тем, чем положено, вроде покупки одежды и косметики, или ходили бы в кино на романтические комедии и смущались из-за того, что обе таращим глаза на главного героя.
Но потом мне разонравилась такая версия моей матери. И я в любом случае не пользовалась косметикой – я выглядела так странно, что косметика не помогла бы; люди все равно не стали бы думать, глядя на меня: «Эй, а она ничего себе!» – вместо того чтобы гадать: «Что это случилось с ее лицом ?»
– Чего ты от нее хочешь, Ферн? Она умерла, – как-то раз сказал Олли во время нашего обычного спора.
По правде говоря, я не знаю. Ничего из того, что мне известно о ней, не имеет смысла. Мне рассказывали о маме так много совершенно разных вещей, что она кажется какой-то абстрактной картиной. Веселая, скрытная, страстная, ледяная… Как может в одном человеке совмещаться все это? А если я не могу разобраться, кем она была, как мне понять, какой могла стать я сама, будь она жива? Так много «а что, если бы», и так мало информации.
Церковный колокол пробил восемь, для меня это сигнал, что можно уходить. Мне придется поспешить, чтобы не опоздать в школу.
– Пока, мам, – шепчу я, в последний раз касаясь мрамора, и закидываю на плечо школьную сумку.
Я натягиваю капюшон на голову, когда замечаю его. Олли крадется вдали, выражение его лица такое же непроницаемое, как всегда. Я вдруг остро ощущаю тишину кладбища. Ничего он мне здесь не сделает, говорю я себе. Даже Олли не может пасть так низко, верно ведь?
Взяв себя в руки, я обхожу могилы, вместо того чтобы выйти на дорожку, по которой идет Олли. Я не слежу за ним, но чувствую, как он приближается к маме. Мы с ним две луны, что вращаются вокруг планеты наших различий. Мутная ненависть заполняет пространство между нами, она давит на мою спину, когда я ухожу.
Увидев нас вот так, вы бы никогда не подумали, что мы близнецы.
Я выхожу на заднюю дорогу, чтобы не проходить мимо Уонстед-Флэтс. Мои мысли возвращаются к Олли. Когда он начал в одиночку ходить на могилу мамы? У моего популярного, красивого брата никогда не было времени на то, чтобы горевать, он никогда прежде не испытывал потребности поверять что-то умершей женщине.
Когда я дохожу до станции и миную турникеты, в моей сумке начинает вибрировать телефон – получено сообщение. Могу поспорить, это папа с одной из его попыток мотивационных шуток, – но потом снова думаю об Олли и проверяю телефон. Может быть, это какое-то объяснение его поведения или, скорее, язвительное замечание насчет того, что умершая мать – моя единственная подруга.
«Я буду думать о тебе этой ночью».
Это не от Олли и не от папы. Я вскидываю брови, отвечая неведомому адресату: «Ошиблись номером».
Сегодня ночью – Хеллоуин, и, похоже, кто-то задумал нечто особенное. Что ж, удачи им. Мое участие состоит в том, чтобы переодеться в пижаму, как только это будет возможно, и заняться подготовкой к тестам по истории.
В метро я привычно не замечаю любопытных и жалостных взглядов попутчиков и таращусь на первую страницу газеты «Метро» в чьих-то руках. На ней написано: «Рейтинг Себастьяна Мидраута взлетает». Но фотография несправедлива к политику – или, по крайней мере, к его глазам. Я видела его лично, вне школы. У него темно-фиолетовые радужки – что-то между аметистом и сапфиром, – при виде их велосипедист мог бы врезаться в фонарный столб из-за того, что обязательно посмотрел бы во второй раз. Мидраут всегда со смехом отрицал, что это линзы, и я всегда ему верила. Я слишком хорошо знаю, что глаза действительно могут иметь самый разный цвет.
Сейчас же я могу прочитать лишь кусочек статьи.
«В последние годы Мидраут эффектно вернулся, чтобы снова пленить сердца и умы нации…»
В общем, типичная пустая болтовня.
Человек, в чью газету я заглядывала, ловит мой взгляд и раздраженно шелестит страницами. Я сопротивляюсь желанию сказать ему, что газеты можно (о ужас!) читать не один раз, и достаю из сумки альбом для рисования. Одно и то же лицо, изображенное углем и акварелью, вообще всем, что подворачивается мне под руку, возникает почти на каждом листе, – женщина, лишенная возраста, ее тонкие черты пересечены шрамами, и лицо окружено растрепанными волосами. Я хочу придать цвет ее гриве, но, должно быть, забыла дома оранжевый карандаш. Черт.
Выйдя на Слоун-сквер, я заглядываю в сумку, чтобы достать телефон и проверить время. А там снова сообщение с неизвестного номера.
«Ты никогда не задумывалась о смерти твоей матери, Ферн?»
Я застываю на середине тротуара, и какой-то мужчина, проходя мимо, бросает на меня бешеный взгляд.
«Кто это?» – пишу я.
От потрясения пальцы плохо меня слушаются.
Но никто не отвечает. Ответа нет и к тому времени, когда я дохожу до колледжа Боско, и к тому времени, когда мне приходится убрать телефон в начале двойного урока биологии. Никто не отвечает и ко времени первой перемены, когда мне мешают в туалете Лотти Мидраут и ее гарем, и к тому времени, когда перемена заканчивается и я проскальзываю на задний ряд на урок латинского языка. Но почему я должна задумываться о смерти мамы? Все ведь было просто – она ушла во сне. Синдром внезапной смерти. Редкий, трагический, но такое случается с самыми разными людьми. Тут не о чем было задумываться.
И только в перерыве на ланч, когда я стою в очереди за едой, мой телефон снова начинает вибрировать. Все мое тело обдает жаром, когда я вижу слова на экране.
«Твоя мать знала меня под другим именем, но ты можешь называть меня Верховным магом».
А потом почти сразу: «Мы с ней вместе были рыцарями в Аннуне».
Верховный маг? Аннун? Я словно и не уходила с урока латыни, эти слова не имеют для меня смысла. Но впрочем, у меня уже было время, чтобы привести в порядок мысли, и я знаю, что хочу сказать. И не желаю отвлекаться на незнакомый словарь.
«Что ты имел в виду, говоря о маминой смерти?»
На этот раз ответ приходит почти сразу.
«Уна вовсе не скончалась мирно. Ее убили».
Неведомый Верховный маг как будто дотянулся до меня сквозь телефон, сквозь мои ребра, и сдавил мне сердце, и давит все сильнее, сильнее. Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы не выдать слишком сильных эмоций. Впрочем, никто в очереди, похоже, не заметил моей реакции. Половина стоящих в ней тоже таращатся в свои телефоны. Я перевожу взгляд с лица на лицо, гадая, не устроил ли эту злобную выходку кто-то из моих ровесников.
«Откуда ты знаешь?» – пишу я.
И через мгновение решительно запихиваю телефон обратно в сумку. Если этот Верховный маг наблюдает за мной, я не желаю доставлять ему удовольствие, показав, насколько я потрясена. Я смотрю прямо перед собой, локтем прижимая к себе сумку, чтобы ощутить вибрацию, если вдруг придет очередное сообщение. Я беру куриное карри и шоколадное желе и сажусь за обычный столик, где все знают, что меня лучше не беспокоить. Но те слова – «Ее убили» – гудят у меня в голове, пока не начинают разбиваться так и эдак. Ее убили. Была ли она убита. Убита ли она была.  Я не могу справиться с собой и кладу телефон рядом с тарелкой. Где-то в зале звонкий смех Лотти Мидраут звучит сквозь общий шум.
Ложка карри уже на полпути к моему рту, когда экран телефона снова вспыхивает. Верховный маг ответил. Я придвигаю к себе телефон – и рис, будто личинки, сыплется мне на колени.
«Знаю, потому что я ее убил».

2

Ланч передо мой остывает, пока я смотрю на сообщение Верховного мага. Это, должно быть, шутка. Это должно быть шуткой.  Мама умерла, это было несправедливо, но естественно. Она умерла во сне. Папа, проснувшись, обнаружил, что она уже остыла в его объятиях. Как такое возможно – чтобы ее убили?
Мой телефон ударяется о столешницу, и я осознаю, что руки у меня дрожат. Я кладу его и зажимаю ладони между коленями. Думай, Ферн! 
Я неловко встаю и иду к выходу из столовой, попутно ставя свой по-прежнему полный поднос на тележку. Мне необходим свежий воздух. Снаружи я пытаюсь дозвониться до Верховного мага, но сообщения приходили с неизвестного номера. И мне приходится довольствоваться тем, что я пишу: «Ты врешь. Я заявлю в полицию».
Конечно, я ничего подобного не делаю. Меня буквально разрывает от неуверенности, растерянности и злости. Я думаю, не позвонить ли папе, но это не выглядит разумным. Мы с папой никогда не могли говорить о маме. А уж о том, чтобы сказать обо всем Олли, и речи не идет. А больше у меня никого и нет, на самом деле.
Звяканье столовых приборов и тарелок доносится из столовой. Студенты смеются, сплетничают, обсуждают домашние задания. Учителя кивают мне, проходя мимо.
Знаю, потому что я ее убил .
Я не могу оставаться здесь.
Не обращая внимания на недоуменные вопросы дежурного в холле, я выскакиваю из колледжа на улицу, бегу к Темзе. Там я перевешиваюсь через парапет и жадно вдыхаю речной воздух, у меня колет в боку. Одинокая чайка беспокойно мечется над водой, нервно взмахивая крыльями. Она на миг привлекает мое внимание, и я сочувственно киваю ей.
Ее убили .
Я опять проверяю свой телефон. Верховный маг не отреагировал на мою угрозу. Может быть, я напугала шутников? Может быть, они наигрались и исчезнут, оставив метку странного вопроса в моем уме?
Я открываю в телефоне «поиск» и набираю: «Верховный маг». Но получаю лишь упоминания о герое какой-то древней поэмы и куче персонажей Интернета. Я тогда пытаюсь напечатать «Аннун», проверяя написание по сообщению Верховного мага. На этот раз результат интереснее: «Ах-нун» – это название подземного мира в валлийском фольклоре. Мира, где живут умершие. К моей шее сзади словно прикоснулись пальцы призрака. Но я по-прежнему ничего не понимаю.
Я снова читаю сообщения Верховного мага. Мы с ней вместе были рыцарями в Аннуне.  Ладно. Я набираю: «Рыцари Аннуна». Интернет выдает мне горстку результатов, и в начале – привязка к какому-то видео. Оно озаглавлено так: «Правда о твоих ночных кошмарах». Я нажимаю «воспроизвести», не обращая внимания на раздраженные взгляды людей вокруг меня, когда включается звук.
Молодая женщина – темные волосы, темная кожа, острый взгляд – смотрит прямо на меня.
– Ты думаешь, когда ты спишь, тебе ничто не грозит? – спрашивает она. – Ладно, подумай еще раз. Рыцари – не просто…
Видео необъяснимым образом прерывается на середине фразы – в кадре ничего нет, только тикает впустую счетчик времени.
Я обновляю страницу и даже пытаюсь выключить и снова включить телефон, но ничто не помогает открыть остаток видеоролика. Вконец озадаченная, я иду в метро и сажусь в поезд в сторону Стратфорда.
– Перестань таращиться на нее! Ты ведешь себя грубо! – шепчет своему приятелю какая-то женщина в другом конце вагона.
Я ловлю взгляд ее друга. Он ухмыляется. Незнакомец напротив тоже пристально смотрит на меня. Я знаю таких. Он хочет устроить соревнование взглядов. В последнее время это постоянно случается. Я закрываю глаза, чтобы не видеть его.
Поезд мягко раскачивается. Меня преследует мамино лицо – темные волосы падают на прищуренные глаза. Кажется, что она шепчет: «Меня убили, Ферн. Ты разве ничего не хочешь предпринять по этому поводу?»
Неистовая колыбельная подземных туннелей убаюкивает меня, и перед моим мысленным взором возникает улыбка матери. Я погружаюсь в некий ночной кошмар: я в лесу. Там Дженни с одутловатым лицом, а еще Олли. Я почти отчетливо вижу его лицо, когда он виновато ускользает. А потом Дженни встает передо мной. Ты ведьма, Ферн Кинг, а мы все знаем, как обычно поступают с ведьмами… 
Чиркает спичка. Осенние листья сухо хрустят под ногами, они готовы вспыхнуть. Я кричу, я умоляю, я унижаюсь, но мои путы слишком крепки, а Дженни слишком жаждет ощутить мой страх. Только теперь это не Дженни – это моя мать, мой отец, мой брат, они по очереди пытаются поджечь меня.
Но впрочем, острая, сокровенная боль огня не достигает меня. Не в этот раз. В этот раз пара одетых в металл рук уносит меня в сторону от искр. Я мельком замечаю лицо, веснушчатое под шрамами, обрамленное рыжими волосами, – перед тем как она отталкивает меня. Я падаю как будто с утеса – и резко прихожу в себя. Я все еще в вагоне поезда. Люди все так же таращатся на меня. Но теперь у меня появился еще один вопрос.
Я шарю в сумке, нахожу блокнот для рисования и быстро открываю его. Мой ангел-хранитель.
Мои пальцы касаются встрепанных волос, изображенных на всех страницах. Скользят по рисункам покрытого шрамами, лишенного возраста лица и лат, которые выглядят так, словно некогда принадлежали кому-то намного более крупному. Она преследует меня в снах так долго, как только я могу вспомнить. В моих кошмарах – а мне постоянно снятся кошмары – эта женщина-воин всегда появляется, чтобы спасти меня.
Рыцарь.  Вот что сказал Верховный маг, а женщина в Интернете упомянула сон  и рыцарей  перед тем, как видео оборвалось. Могло ли все это быть связано с этой таинственной защитницей в латах?
– Но ты ведь просто сон, разве не так? – шепчу я.
Ее непроницаемое лицо возникает передо мной, и я осознаю, что единственно возможный ответ таков: «Конечно, она – просто сон» – но я совершенно не уверена в этом.

3

Дома в это время дня должно быть пусто. У папы очередная долгая ночная смена, он работает консьержем в роскошном многоквартирном доме в нескольких милях от нас. Я включаю нижний обогреватель и готовлю себе чай. Единственная чашка, которая не стоит в раковине в ожидании мытья, – та, которую я разрисовала для Олли, когда нам было по восемь лет. Неровные буквы бегут по окружности: «Самый лучший бу…»  Я перепутала буквы, а потом просто бросила это дело, но теперь это оказалось к лучшему, потому что мы можем делать вид, что я в детстве просто очень любила бульоны.
Но мне недолго позволено пребывать в одиночестве. Я только ставлю чайник для второй чашки чая, когда входная дверь открывается и вваливается Клемми и тут же вешает свое чудовищное фиолетовое пальто на свободный колышек вешалки. Клемми уже пять лет как папина подруга, но при взгляде на нее что-то сразу подсказывает – даже такой социально невнимательной особе, как я, – что она удержалась так долго потому, что папа видит в ней скорее надежного друга, чем потенциальную спутницу жизни.
– Ферн? Что случилось? – говорит Клемми, наконец замечая меня.
– Я…
Я сбиваюсь. Я не была готова к этому. Я должна что-то ей сказать, или она сообщит папе, что я пропустила уроки.
– А ты зачем явилась? – Я неловко занимаю позицию обороны.
– Твой отец упомянул, что не успел оставить что-нибудь в холодильнике для тебя и Олли, – отвечает Клемми. – Вот я и подумала, что быстренько сооружу лазанью.
Мой желудок тут же урчит – я ведь почти не притронулась к ланчу.
– Что, опять Дженни? – спрашивает Клемми.
Я трясу головой, злясь из-за того, что у меня перехватывает горло от подступающих слез. Когда Клемми обнимает меня, я снова не могу справиться с нахлынувшими чувствами, как в столовой колледжа, и с запинкой выкладываю ей все о сообщениях Верховного мага.
– Они… они говорят, что мою маму убили.
За этим следует долгое молчание. Призрак мамы всегда был дополнительной причиной неловкости для Клемми.
– Но это невозможно, милая, – говорит наконец Клемми.
– Но ты ведь тогда не знала папу, да? – Я поднимаю на нее глаза. – Я хочу сказать, он когда-нибудь говорил тебе…
– Это не мое дело – рассуждать о… Давай-ка сядем.
И она подталкивает меня к дивану и сует мне в руки стакан сквоша, а я замечаю, что она избегает моего взгляда.
– Папа тебе что-то говорил? Что-то такое, чего не сказал мне?
После паузы она берет со спинки дивана одеяло и накидывает его на меня. Редко, очень редко, но мне хочется, чтобы я могла как-то наладить связь с Олли. Он всегда точно знает, что сказать, чтобы получить от людей желаемое.
– Пожалуйста, Клемми, – говорю я. – Я ничего не скажу папе. Но я заслуживаю того, чтобы знать, что именно случилось с моей мамой.
– Ну, это, наверное, ничего не значит, – отвечает наконец Клемми, садясь рядом со мной. – Просто однажды твой отец сказал мне, что на ее теле было множество… отметин. Они исчезли через пару часов после того, как он понял, что она… но они явно… явно очень встревожили его.
– Что за отметины?
– Я не уверена, милая. Он просто сказал, что ее как будто всю порезали, но ведь такого быть не могло, если ты меня понимаешь. Он сказал: «Как будто операция пошла неправильно». Ну, если я правильно запомнила.
Я думаю о шрамах на лице моего ангела-хранителя. Папе никогда не нравилось, что я ее рисую. Он старался не смотреть на мои рисунки. Теперь я понимаю почему. И незачем даже гадать, отчего он просто не сказал мне, что они его расстраивают. У нас такое не принято.
Мое сердце колотится так, что, кажется, дрожат стены.
– Ферн? Хочешь, подадим жалобу на эту особу? – говорит Клемми, сжимая мое колено. – Я могу тебе помочь в этом. Мы сможем выяснить, кто за этим стоит.
Клемми – сержант полиции, так что это как раз та область, где она действительно может оказаться полезной. Но мне совершенно не хочется обращаться в полицию. Когда я в последний раз официально имела с ними дело – после того костра, – мне обещали обязательно наказать Дженни и Олли за то, что они со мной сотворили, но все кончилось ничем. Только и получилось, что папа и Клемми много шумели, но реально не делали ничего, чтобы защитить меня. Кроме того, если они узнают, кто такой Верховный маг, я могу потерять единственный шанс больше узнать о рыцарях и о маме. Я сумею сама с этим разобраться.
– Нет. Но все равно спасибо, – говорю я.
И притворяюсь уставшей, чтобы избежать дальнейшего разговора. Она еще какое-то время суетится в кухне, пока дом не наполняется запахом расплавленного сыра, потом ставит лазанью на кухонную стойку, чтобы та остыла, и, уходя, целует меня в лоб.
Я могу испытывать смешанные чувства к милой Клемми, но как только она уходит, дом начинает казаться грозным, чего никогда прежде не было. В коридоре висят мои старые работы: суровые лица и пустынные пейзажи. Дверь спальни Олли заперта. В моей комнате ужасно холодно, потому что обогреватель сломался. Я возвращаюсь на диван и продолжаю поиски с помощью старого папиного ноутбука.
Требуется несколько часов и три порции лазаньи, чтобы найти что-то еще – интервью со старой скрюченной женщиной, которая утверждает, что некогда была рыцарем Аннуна. У нее провалившийся рот, большинство зубов отсутствует, и от этого ее трудно понимать. «Это случается на ваш пятнадцатый Самайн, – говорит она, тыча пальцем в сторону камеры, и ее губы сжимаются вокруг этого слова – „Сау-айн“.  – Видите ли, свет меняется. Огни Аннуна. И тогда рыцари вас находят. Свет меняется, и вы понимаете…»
Видео гаснет, как и то, предыдущее. Четкая картинка внезапно сменяется чернотой. Я не могу найти что-то еще. Но это все же совпадает с тем упоминанием об Аннуне и рыцарях, а теперь появилось еще и новое слово. Я ищу «Самайн» и выясняю, что в общем это просто другое название Хеллоуина. Я смотрю на настольную лампу рядом. Она отказывается делать что-нибудь примечательное. Верховный маг тоже упоминал сегодняшнюю ночь. Это случается на ваш пятнадцатый Самайн.  Мне пятнадцать. Знал ли это Верховный маг?
Позади меня мигает свет в коридоре. В замок входной двери кто-то вставляет ключ, и вскоре после этого появляется Олли. Его школьная форма заляпана грязью, и даже с такого расстояния я ощущаю запах сигарет.
– А-а, ждешь меня, Ферни? Как мило с твоей стороны!
Он находит остатки приготовленной Клемми лазаньи и сует миску в микроволновку без дальнейших рассуждений. Я тоже ничего не говорю. Я пытаюсь побить собственный рекорд молчания, последний период длился одиннадцать дней. Сейчас уже девятый день, так что я полна надежд. Но в то же время мне отчаянно хочется рассказать ему о том, что я обнаружила. Из всех людей он единственный, кто может понять, каково это, и знать, что с этим делать. Но слова застревают у меня в горле. Призрак того костра возникает между нами. Олли не в силах встречаться со мной взглядом с тех пор, как это произошло; только не после того, как я увидела жгучий стыд в его глазах, когда он крался прочь после той выходки.
Если говорить о близнецах, то вам вряд ли удастся найти двух более непохожих друг на друга людей, чем Олли и я. Нам бы следовало быть одинаковыми, и, если присмотреться, вы можете увидеть, что наши подбородки, и глаза, и носы – одной формы. Но Олли красавчик, а я просто… странная. У моего брата золотистая кожа, словно он приплыл из Испании, густые темные волосы и сияющие синие глаза, что делает его похожим на кинозвезду прежних времен. Между тем как я… ну, лучше просто сказать, что когда папа описывает меня как «удивительную», он слишком добр. Мои светлые волосы и бледная кожа настолько невзрачны, что, когда я надеваю солнечные очки, никто ничего не замечает. Вот только не многие люди носят солнечные очки, если это не разгар лета, так что большую часть года мое уродство слишком очевидно. У меня ярко-красные радужки глаз. Доктора говорили моим родителям, что это просто некая генетическая аномалия. Одна из многих.  Пока я росла, это не слишком много значило для меня, потому что Олли всегда был рядом. Мой близнец и я вместе смотрели в лицо миру, и если Олли говорил, что я вполне ничего себе, другие разделяли его мнение. И десять лет мы были лучшими друзьями – брат и сестра. Потом началась средняя школа – и все изменилось. Я, конечно, добавила на свое лицо шрам от ожога в прошлом году, но разница между братом и мной закрепилась еще до пожара.
– Ты опять ведешь себя противно, – говорит Олли, стоя ко мне спиной.
– Что? – Черт.
– Таращишься на меня вот так. Нечего и удивляться, что люди тебя ненавидят.
– Я на тебя не таращилась. Не льсти себе.
Я отворачиваюсь и иду наверх.
Назойливые попытки Олли оскорбить меня разбивают все мои мысли о том, чтобы ему довериться.
Снаружи церковные колокола начинают отбивать полночь. Могила моей матери где-то рядом с этими колоколами. Ладно, если ее убили, я просто должна сама узнать об этом больше.
Бум , гудят колокола. Бум. Бум. Бум .
Лампочка на лестничной площадке мигает.
Бум. 
– Прекрати, Ферн! – кричит из кухни Олли.
– Я ничего не делаю!
Если случился перепад напряжения, так Олли как раз рядом с предохранителями. И может разобраться. А я иду спать. Лампочка надо мной снова мигает. И на этот раз ярко вспыхивает. Моя тень тревожно обрисовывается на стене.
Свет .
Я прыжками сбегаю вниз по лестнице. И словно попадаю в ночной клуб – все лампы вспыхивают и гаснут как попало. Лампа у дивана в гостиной ярко освещает тетради для домашних работ, что лежат под ней. Лампочки на кухне отбивают некий код азбукой Морзе. И никаких признаков перепада напряжения. Выражение лица потрясенного Олли меняется, как в флипбуке, это почти смешно. Он не понимает, что все это значит, но я понимаю.
Огни Аннуна. И тогда рыцари вас находят. Свет меняется, и вы понимаете.. .
Самайн. Хеллоуин. Этой ночью .
Это правда. Все это правда.
Бум. Бум .
Какой-то другой шум раздается где-то над нами. Я бросаюсь вверх по лестнице. Это вентилятор в ванной комнате, он вертится с такой скоростью, что из его решетки вылетают маленькие клубочки пыли.
Олли возникает рядом со мной:
– Что за чертовщина?
Я смеюсь. Я не собираюсь ничего объяснять. Рыцари должны быть где-то рядом. Может быть, они ждут меня. И я намерена их найти.
Краем глаза я замечаю что-то в окне спальни и резко оборачиваюсь. Уличные фонари сияют невероятно ярко. Я проскакиваю мимо Олли и снова бегу вниз. Распахиваю входную дверь. Все дефекты мостовой вырисовываются в жестоком свете. Я осматриваю деревья, тротуар, припаркованные машины. Дорога пуста. Где они?
– Ферн!
Паника в голосе Олли возвращает меня в коридор. Олли стоит в гостиной рядом с диваном. Мне требуется мгновение, чтобы понять то, что я вижу.
Олли залит светом. Каждая лампа в комнате ослепляет, но ни одна не идет в сравнение с сиянием, не имеющим источника, – сиянием позади Олли, превращающим его в некую тень. Он смотрит на свои растопыренные пальцы, а свет играет вокруг них, как искры статического электричества.
Я не в силах вдохнуть.
– Что это?
Голос Олли доносится до меня так, словно мы стоим в противоположных концах глубокой пещеры. Олли выглядит пугающе, невероятно прекрасным.
– Что со мной происходит?
Свет вокруг него начинает пульсировать, как будто его источник иссякает. Олли качает головой, как если бы она кружилась.
– Это… оно щиплется, – говорит он.
Его страх переходит в сонное любопытство.
Фигура его мерцает, свет разъедает его, словно пытаясь утащить куда-то.
– Нет! – кричу я и подхожу ближе.
Почему свет вокруг него, а не вокруг меня? Лампочки вспыхивают еще ярче, они, похоже, изливают остатки своей энергии.
– Стой!
Я тянусь к Олли, но слишком поздно. Лампочки взрываются, свет гаснет, а я остаюсь в темноте среди битого стекла.

4

В этой темноте я опускаюсь на корточки в нашей гостиной, покрытая мелкими царапинами в тех местах, где лампочки окатили меня крошечными осколками. Мой брат лежит на полу передо мной, расслабленный, как тряпичная кукла, и, похоже, крепко спит.
– Олли? – шепчу я, осторожно толкая его.
Он не шевелится.
– Вставай! – говорю я немного громче.
И снова – никакой реакции. Выглядит он нормально, если не считать таких же, как у меня, мелких царапин. И дыхание у него ровное, и тихое мирное сопение словно насмехается над моими собственными паникой и растерянностью. Я хватаю телефон, чтобы позвать на помощь, но что я могу им сказать? «Мой брат оказался внутри какого-то зловещего света, а теперь спит»? Звучит довольно глупо.
Я еще несколько раз толкаю Олли, потом крепко пинаю его, убеждаясь в том, что он не намерен просыпаться. А потом разражаюсь слезами. Ничто из происходившего сегодня не имело смысла, но, когда свет изменился, я была так уверена, что вот-вот получу ответы. А теперь они ускользнули от меня.
Продолжая жалобно всхлипывать, я беру в кухне губку и смываю осколки с лица и рук Олли. И гадаю, что он может видеть во сне, – но прежде всего у меня возникает очень явственное ощущение, что он спит под воздействием некоей силы, находящейся за пределами любого нормального понимания.
Олли так и не просыпается, когда я перетаскиваю его на диван. Нет смысла оставлять его на полу. Папа наверняка задаст вопросы, на которые не существует вразумительных ответов. Управившись с Олли, я тащусь наверх, в душ, и смываю осколки стекла с собственного тела. Кожа на левом боку по-прежнему отличается по цвету от остальных участков, но эти следы не так ужасны, как шрам на моем лице. Одежда в ту ночь слегка защитила меня от пламени, но мне до сих пор неприятно на это смотреть.
Я чищу зубы, расчесываю волосы, смазываю шрам лечебным увлажняющим кремом. Крем приглушает жжение, и точно так же приглушаются мои эмоции. Но я не могу заставить себя лечь в постель. Мне нужны ответы.
Мне приходится притащить наверх стул из кухни, чтобы достать до ручки чердачного люка. Когда я тяну ее, немалое количество пыли сыпется вслед за маленькой лесенкой, падающей вниз. Поднявшись на чердак, я перебираюсь через балки, чтобы подойти к груде коробок, сваленных в одном из углов, за рождественскими украшениями. На чердаке еще холоднее, чем в моей спальне, так что я одну за другой перетаскиваю коробки в свою комнату. Но я не могу допустить, чтобы папа узнал, что я рылась в вещах мамы.
В своей спальне, держа в руке кружку с горячим сквошем и накрыв колени одеялом, чтобы защититься от холода, я открываю первую коробку. Внутри нахожу маленький цифровой диктофон. Я вставляю в него новые батарейки, но, похоже, аппарат слишком стар – он не работает.
В следующей коробке полно поблекших фотоснимков, большинство из них относятся к детству мамы. В третьей коробке скрыто именно то, что мне нужно: аккуратные стопки дневников с наклейками. «Ваша мать никогда не любила что-то выбрасывать, – как-то раз сказал нам папа. – Чтобы вспоминать, какой она была прежде, – так она говорила».
Мне нужно совсем немного времени, чтобы вычислить тот год, когда маме исполнилось пятнадцать, и гораздо больше, чтобы среди кучи тетрадей отыскать ту, на которой была наклейка «1993». Конечно, я и раньше читала большинство из этих записей, но одно дело – читать дневники пятнадцатилетней девочки, когда самой тебе только одиннадцать, и совсем другое – когда тебе самой тоже пятнадцать. Мои глаза выхватывают кусочки записей: «Лаура сегодня снова вела себя как сука. Что тут поделаешь, если нам обеим нравится Тоби…» Потом, несколько месяцев спустя: «Тоби дал мне билеты на „Возьми Это“! Он САМЫЙ ЛУЧШИЙ друг! Что скажет Лаура?»
Да уж… Мама совсем не была похожа на меня, да?
Я торопливо добираюсь до сегодняшней даты, тридцать первого октября. Ее пятнадцатый Самайн. Она не пишет ничего особенного, просто список домашних заданий и напоминание о том, чтобы купить открытку ко дню рождения дедушки. Я чуть не закрываю дневник от разочарования, когда замечаю это: маленькая звездочка в углу страницы.
Я снова всматриваюсь в дневник. Мама не была рассеянной. Она записывала разное, но, кроме этой звезды, на страницах нет никаких сердечек, или человечков, или затейливых орнаментов.
Я переворачиваю страницу. Наверное, я ожидаю увидеть нечто вроде взрывного текста: «ЧТО ЗА ЧЕРТОВЩИНА СЛУЧИЛАСЬ ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ?!» – написанного красными чернилами и тридцать раз подчеркнутого. Но там… ничего нет. Остальные страницы за эту неделю чисты.
Лишь десять дней спустя мама снова продолжает записи, но теперь она отмечает совершенно другие вещи. Болтовня о мальчиках и перебранках с подружками исчезла. Теперь мама конкретна – больше перечней домашних заданий, больше напоминаний. В декабре она пишет: «Сегодня порвала с Тоби. Это было тяжело».
Я беру дневник за 1994 год. Здесь то же самое – скучные перечни, и мне почти хочется, чтобы она снова слегка приправила их школьными сплетнями. Но потом, первого февраля, случается кое-что интересное. Мама начинает писать полную чушь.

Потеря найдется легко, утрата
Всегда
безвозвратна, да, да, найдется легко.
Пропажа заменится всегда легко. Утрата, да, всегда
тяжела.
Пропажа, печаль, да, грусть,
да, вернется легко обратно. Найдется, да, печаль одна,
                                                       печаль тяжела.

Совершенно ясно, что моя мать вовсе не собиралась завоевать какой-то приз за стихосложение. Это очевидный код или загадка своего рода, и мне хочется быть не такой уставшей, тогда я, возможно, сумела бы ее разгадать. Я беру со своего письменного стола чистую тетрадь и переписываю в нее это тайное послание.
Но когда я снова открываю дневник, то замечаю, что на этой тетради есть суперобложка – самодельный конверт из цветной бумаги, склеенный скотчем. Я снимаю его и с горьковатой радостью смотрю на обложку под ним. На простом сером картоне четким, острым почерком моей матери написано: «Рыцарская книга Уны».
Из всего того безумия, что происходило сегодня, это ощущается самым странным. Но это и самое убедительное доказательство того, что в словах Верховного мага была какая-то правда, и от этого я наполняюсь решимостью.
Я продолжаю поиски.
К тому времени, когда я слышу, что папа вернулся домой, я добралась до 2001 года, и в моей тетради прибавилось еще несколько «стихотворений». Мама нечасто писала кодом, и это заставляет меня думать, что она поступала так только тогда, когда случалось нечто по-настоящему важное. Я слышу, как папа без особой настойчивости говорит Олли, чтобы он шел спать, но Олли явно не реагирует, и папа сдается и поднимается наверх. Я слишком поздно соображаю, что он увидит свет в щели под дверью моей комнаты, и спешу выключить лампу.
– Ферн? – тихо окликает меня папа из-за двери спальни.
Мне хочется распахнуть ее, обнять папу и попросить его рассказать мне все, что он знает о маме. Рассказать о сообщениях Верховного мага и маминых дневниках. Попросить его помочь мне разобраться во всем этом.
Но я сижу очень тихо. Дверь между ним и мной точно так же могла быть и бетонной. С тех самых пор, как папа не стал наказывать Олли за его участие в поджоге, я точно знаю, как сильно папа любит Олли и как мало любит меня. Он наконец уходит в ванную комнату, и несколько минут спустя я слышу, как он закрывает дверь собственной спальни. И снова включаю свет.
Когда сквозь занавески на окне начинают просачиваться солнечные лучи, а мои пальцы ноют от холода, я добираюсь до последнего дневника мамы. 2005 год. Год ее смерти. Здесь стихи попадаются чаще, а почерк мамы не так четок. Я листаю страницы до последней записи: второе августа. Никаких стихов, только запись о прививках, которые должны сделать мне и Олли. Нам тогда было по два месяца.
– Что с тобой происходило? – вслух гадаю я.
Мне хочется пробиться сквозь страницы всех этих дневников и заглянуть в сознание женщины, которая их написала. Женщины, которая, похоже, с годами становилась все более загадочной.
Какой-то звук внизу вырывает меня из задумчивости. Должно быть, проснулся Олли. Я тихо спускаюсь вниз и от двери наблюдаю за тем, как он наливает себе стакан молока.
Я колеблюсь. Если я ошибаюсь, то, открывшись брату, буду выглядеть еще более глупо. Но терять мне нечего.
– Это были рыцари? – спрашиваю я.
Олли резко оборачивается, его глаза расширены, и мне не нужно слышать его ответ.
– Понятия не имею, о чем это ты, Ферн.
– А ты знал, что мама была рыцарем? – говорю я. – Ты знал, что ее убили?
Даже обычно бесстрастное лицо Олли не в силах замаскировать потрясение, исказившее его черты.
– И папа должен был знать, – говорю я.
Олли быстро пересекает комнату и хватает меня за руку:
– Не будь такой сукой!
Я вырываю руку.
– Это были они? – шипящим шепотом произношу я. – Скажи правду!
– Не расстраивай его! Бога ради, Ферн, да с чего ты вообще думаешь, что он тебе поверит?
– Я сама  в это верю. И у меня есть доказательства. Сообщения от ее убийцы!
Я сую ему свой телефон, и он озадаченно таращится на признание Верховного мага. Когда Олли снова смотрит на меня, на его лице отражается презрение.
– Так позвони в полицию! Как ты думаешь, что они сделают?
– Но почему бы тебе не признаться, если это правда? – шепчу я, когда Олли отворачивается от меня.
– Оставь это, Ферн, – говорит Олли так же тихо. – Просто признай, что мама умерла во сне. Она была обычной. Как я, как папа.
Ему не нужно договаривать.
Но не как ты .

5

Впервые за многие годы я страстно желаю отвлечься от школы. Я надеваю поверх формы куртку с капюшоном и, взяв потрепанную сумку, выхожу в бодрящий холод утреннего Лондона. До прошлого года я и мечтать не могла попасть в колледж Боско, частную школу в Челси, куда отправляют отпрысков политиков и миллионеров. Обычно для людей вроде меня единственным способом оказаться там была работа в туалетах или в кухне.
Учитывая, что его дочь, Лотти, учится в Боско, выглядит ироничным то, что меня в эту школу устроил один из политических оппонентов Себастьяна Мидраута. После пожара Дженни осталась без наказания, только с так называемым направлением к врачу, а ее банде позволили учиться в колледже Святого Стефана. Папа написал гневное письмо нашему местному члену парламента.
– Да как они смеют говорить, что ничего не могут сделать! – шипел он, составляя письмо.
Я помню, что в тот момент моя злость вырвалась наружу.
– Ты можешь кое-что сделать! – закричала я. – Выгони Олли!
Но папа пообещал для него наказание, которое ничего для меня не значило, и лишь качал головой, когда я пыталась объяснить ему, что это Олли отвел меня на то место, и там оставил, и ушел, даже не оглянувшись.
– Твой брат просто запутался, милая, вот и все. Он не такой, как те, другие, они насквозь дурные. Он сменит школу, и все…
Я после этого постоянно отворачивалась от него. Не обращала на него внимания, когда он говорил, что член парламента ответила ему и собирается нас навестить.
– Она сможет подергать за ниточки, – сказал он с надеждой сквозь дверь моей спальни.
Я ему не поверила, но, когда познакомилась с достопочтенной Хелен Корди, членом парламента от Ньюэма, мне пришлось с неохотой признать, что она совсем не плоха. Она держала меня за руку, а ее улыбка не сочилась жалостью.
– Я весьма разочарована тем, что не могу изменить решение судьи, – сказала она, обращаясь ко мне, а не к папе, – но, пожалуй, кое-что я могу для тебя сделать. Я о моей старой альма-матер. В ней есть стипендиальная программа.
– Вряд ли мои оценки настолько хороши, – возразила я.
– Но твои рисунки, возможно, настолько. – Она показала на рисунки и наброски, что висели на стенах нашего дома. – Я кое-что понимаю в искусстве. Сама в свободное время рисую. И способна увидеть, что у тебя необычайный талант, Ферн. Я уверена, что в Боско это учтут, в особенности если я тебя похвалю как следует.
И меня отправили в Боско на полную стипендию по искусству, а Олли перевели в Академию Аптон. Но как ни благодарна я была Хелен Корди, гнев из-за того, как несправедливо пришлось мне страдать перед этим великим переворотом, и из-за того, что всем остальным это в целом сошло с рук, не оставлял меня. А тот факт, что мне приходится ездить туда через весь город, стал постоянным напоминанием о предательстве Олли и папы.
Но сегодня вместо того, чтобы размышлять над тем, как моя жизнь отличается от легкой, веселой жизни других учеников, я могу думать только о маме и о том, что случилось прошлой ночью с Олли. Я снова вспоминаю сообщения Верховного мага. Да, нечто  странное произошло с моим братом прошлой ночью, и утром он чуть не подтвердил существование рыцарей. И я должна узнать больше. Вопрос в том, как, черт побери, это сделать?
– Ты с этим справишься, – говорит кто-то.
Сначала я думаю, что это относится ко мне, но потом соображаю, что это Лотти Мидраут утешает всем известную Бет Гудман.
– Мой папа всегда говорит, что просто не нужно принимать «нет» в качестве ответа, – твердит Лотти подружке.
Кто-то в их компании тут же отзывается:
– Мне бы хотелось, чтобы он не принял «нет» в качестве моего ответа.
Лотти делает вид, что замахивается, Бет улыбается, остальные девчонки начинают хихикать.
Не принимать «нет» в качестве ответа.  Это как раз то, что мне нужно, – любой ценой заставить Олли рассказать все, что он знает.
После школы я прокрадываюсь в комнату Олли. Он снова задерживается – наверное, где-то болтается со своими друзьями. Я на это и рассчитывала. В комнате густо пахнет лосьоном после бритья и виски с лимонным соком. Здесь, в отличие от моей комнаты, полный порядок. Сувениры на его письменном столе расставлены аккуратно. Папки лежат ровно, на каждой наклейка с надписью заглавными буквами. Раньше здесь были еще и фотографии Олли с Дженни и всей их компанией, они были приколоты на пробковой доске над его столом, – но теперь доска пуста, если не считать нескольких стикеров.
Я открываю ящики письменного стола, пытаясь найти что-нибудь такое, что может рассказать мне о событиях прошлой ночи. Миновали годы с тех пор, как я заходила в спальню Олли, и теперь здесь все совсем не так, как прежде. Раньше повсюду были мои рисунки и его рассказы, хранились каштаны или листья, которые мы собирали в парке. Теперь в ящиках лежат только канцелярские принадлежности и папки, аккуратно надписанные. Это очень странно. Здесь ничего не осталось от Олли, как будто после того, как папа приказал ему прекратить дружбу с Дженни, он просто… просто стер в своей комнате все личное.
Моя рука натыкается на что-то в глубине одного из ящиков, и я достаю помятую фотографию. Сердце подпрыгивает, когда я вижу ее. Мы с Олли в саду, перепачканные песком, смеемся в объектив камеры. На обратной стороне снимка дата: июнь 2012 года. Нам было по семь лет. И те двое счастливых детей даже не представляли себе, что через несколько лет все пойдет прахом.
И только когда мы пошли в среднюю школу – то, как мы выглядели, стало иметь значение. Я сразу это почувствовала. Все хотели общаться с Олли, но всегда находили причину, чтобы отделаться от меня: места мало, стульев не хватает, уже слишком много девочек, и так далее и так далее. Олли шел своим путем. Потом, постепенно, все стало более очевидным. Поначалу Олли в этом не участвовал. Старался не обращать внимания, когда его новые друзья нападали на меня. Потом он стал нервно смеяться при «шутках» в мой адрес. Потом сам стал сочинять такие шутки. Потом…
В замке входной двери звякнул ключ, возвращая меня к настоящему. Вот дерьмо. Я вовремя бросаюсь в гардероб. Он оказывается меньше, чем мне помнилось, пространства между висящей одеждой слишком мало для меня, трудно как следует прикрыть дверцу. Мне остается лишь надеяться, что Олли не посмотрит в эту сторону. Со скрипом открывается дверь спальни.
Через щель неплотно закрытой двери гардероба видно только полоску комнаты, и мне требуется несколько мгновений, чтобы понять смысл странных звуков, что доносятся от кровати Олли. Они такие тихие, что похоже, будто кто-то снаружи пинает листья. Какое-то то ли шарканье, то ли писк. Не делает ли Олли то, чего мне совершенно  не хочется видеть? Нет, соображаю наконец я. Он плачет.
В итоге я приоткрываю дверь чуть шире и вижу спину Олли. Он согнулся, как черепаха, и дрожит. Я совершенно не желаю видеть или слышать все это. Уж очень все запуталось.
Когда Олли выпрямляется, я на мгновение пугаюсь, что он почувствует мое присутствие, но этого не происходит. Он что-то достает из-под кровати. Мне не видно, что это, и я не могу хоть как-то пошевелиться, чтобы рассмотреть – он ведь сразу насторожится, – и я приказываю себе не думать ни о чем таком. Олли, похоже, выполняет какой-то психологический ритуал, он глубоко дышит через нос. Выглядит он глупо. Если бы его друзья увидели его сейчас! А потом лампа у кровати мигает. Это происходит снова.
Олли что-то держит на ладони, уставившись на яркий, как солнце, свет, брызжущий от этого «чего-то». Это точно такой же свет, который словно поглощал Олли прошлым вечером. Я такого не ожидала – я думала, что смогу шантажировать брата, но это даже лучше. Шанс добраться до источника этого света. Я распахиваю дверцу и оказываюсь рядом с Олли прежде, чем он успевает оглянуться.
– Что ты… – начинает он, когда я хватаю его за руку. – Нет, ты не можешь!
Мы начинаем драться, он пинает меня в лодыжку, а мои ногти оставляют полукруглые следы на его руке.
– Мне необходимо понять! – говорю я, раскрывая его кулак, как устрицу.
На ладони Олли лежит золотой медальон, тот, который папа подарил маме в день их свадьбы. Я выхватываю его.
– Отдай!
Олли вцепляется в мою руку, когда я пытаюсь открыть медальон. Мы оба теперь держим его, оба остро ощущаем хрупкость вещицы. Свет, льющийся из медальона, течет по моей коже, как масло.
Что-то не так.
Меня разрывает на части, моя голова раскалывается, сердце сжимается. Кожу пронзает миллион иголок. Олли в ужасе смотрит на меня, но я вижу, что он не ощущает никакой такой боли. Комната тает в темноте, потом освещается, как будто мы в поезде, который мчится из одного туннеля в другой. Я мельком вижу какую-то деревянную дверь, обрамленную греческими колоннами, каменный купол, огромных птиц в небе. Здание кажется знакомым, но я не могу его вспомнить. Медальон в моей руке становится слишком горячим. На грудь что-то давит изнутри, как будто в ней надувают шар. Он увеличивается, и увеличивается, и увеличивается. Это уж слишком. Я кричу, и шар лопается.
Я снова стою в спальне Олли. Иглы в коже исчезли, давление прекратилось. Все это сменилось пустотой. В моей груди вакуум, а в комнате нет воздуха. Олли лежит на полу, и он спит. Его пальцы крепко сжимают медальон.
Больше тут делать нечего. Свету был нужен Олли и не нужна я, это слишком очевидно. Я пуста. Высохла. Растрескалась. Я возвращаюсь в свою комнату и с головой накрываюсь одеялом. Темный покой растекается по мне, – это знак того, что я соскальзываю в сон. И тогда они добираются до меня.
Я снова в Уонстед-Флэтс, уже связанная, как мясо для жарки. Какой-то сучок на дереве втыкается мне в спину. Дженни, конечно, там, ее кривая улыбка наполовину застенчивая, наполовину жестокая. Но впрочем, вместо того, чтобы зажечь спичку, она широко разевает рот. Шире, чем на то способен живой человек. И из своей распахнутой пасти она вытягивает нечто… По форме это младенец, но не такой, каких мне приходилось видеть. Его кожа сморщилась от того, что он долго пробыл во рту Дженни, его выпученные глаза белые, это некий гибрид человека и насекомого. Дженни сует его мне, и его лишенные костей руки тянутся ко мне, светлые глаза горят злобой. Я кричу, прижимаюсь к дереву – и просыпаюсь.
С бешено колотящимся сердцем я тянусь к лампе у кровати. В моей комнате обычный беспорядок, по полу разбросаны альбомы для рисования и цветные карандаши. На письменном столе – небольшая скульптура, голова моего ангела-хранителя, она, похоже, смотрит куда-то в окно. В темноте воспоминание о кошмаре слишком свежо, у меня мурашки по коже. Если бы я не знала, что проснулась, я бы боялась даже пошевелиться. Забавно, я не помню, чтобы лепила эту голову.
А голова поворачивается и смотрит на меня. Прижавшись спиной к стене у кровати, я застываю. Губы головы шевелятся.
– Время пришло, Ферн, – говорит она, весомо произнося каждый слог. – А теперь проснись .
Я просыпаюсь. В моей комнате снова темно, только узкая полоска лунного света просачивается между занавесками. Это еще один кошмар, говорю я себе. И, дрожа, снова включаю лампу у кровати. Кто-то посторонний шарит в комнате. Хватает один из моих рисунков. Рыжие встрепанные волосы; шрамы на лице; плохо сидящие латы. На рисунке то самое лицо. Лицо, которое велело мне проснуться лишь несколько секунд назад, теперь уже не сон. Она здесь. Мой ангел-хранитель пришла за мной.

6

Она стоит в моей спальне, точно такая, какой я постоянно видела ее в снах. Я тянусь, чтобы коснуться ее лат. Они холодные, но моя рука как будто не в состоянии до них дотронуться, как будто на самом деле они не здесь.
– Как?.. – начинаю я, а потом чувствую, что теряю сознание.
В одно мгновение женщина оказывается рядом, ее рука обхватывает мою талию. Теперь, вблизи, я как следует вижу ее лицо, окруженное мягким голубым светом, не имеющим источника. Стена прохладная и твердая под моей ладонью, но, когда волосы женщины задевают мое плечо, все остальное расплывается. Это невероятно странное ощущение – как будто мое тело пытается заснуть, а сознание бодрствует.
Я дрожу, мое сердце колотится, голова наполняется жаром. Это не совсем страх, но нечто близкое к нему. И в этом нет смысла. Как она может быть здесь?
– Ты та, что мне снится?
Я не могу произнести «ангел-хранитель». Это слишком уж по-детски.
Когда она начинает говорить, ее голос звучит как последний отзвук эха.
– Я проходила через твои сны, да. Меня зовут Андраста.
– Анн-драст? – Я напрягаюсь чтобы расслышать ее.
– Андраста, – поправляет меня она, наклоняясь ближе.
Ее дыхание – зимний ветер – щекочет мою кожу. У нее странный акцент, я не могу его узнать.
– Как ты здесь оказалась? – спрашиваю я.
– Я пришла, чтобы отвести тебя домой.
– Здесь мой дом.
– Я имею в виду мой  дом. Аннун.
Я вздрагиваю. Аннун. Подземный мир. Андраста замечает мою реакцию.
– Ты уже бывала там прежде, Ферн Кинг, – говорит она. – Ты ходишь в Аннун каждую ночь, пока твое тело спит здесь, в Итхре.
Сначала я ее не понимаю. Потом начинаю складывать кусочки загадки. Мама умерла во сне. Олли, которого было не разбудить. Появление Андрасты во множестве моих снов.
– Аннун – это вроде… мира снов?
– Верно. – Андраста отворачивается от меня, что-то ища.
– Значит, – я пытаюсь встать и последовать за ней, но ног у меня будто нет, – ты… ты в Аннуне живешь жизнью рыцаря?
– Рыцари трудятся в Аннуне, но они часть этого мира, как и ты.
– Они трудятся ?
Андраста вздыхает, как будто времени у нее не слишком много, но она понимает, что проще рассказать мне то, о чем я хочу знать.
– Рыцари в Аннуне защищают людей твоего мира.
Я думаю о том, как Андраста всегда является, чтобы спасти меня, когда мне снится какой-нибудь кошмар.
– Вы защищаете нас от наших снов?
– Я не рыцарь, Ферн Кинг.
Я выразительно смотрю на ее латы, на меч, что висит у бедра. Она хмурится:
– Я хочу сказать, я не рыцарь в том смысле, в каком ты думаешь.
– Тогда… – Мои мысли мечутся. – Тогда что ты такое?
Как только я это произношу, я думаю, не сделала ли неверный шаг. Вопрос вроде как выглядит грубым. К счастью, Андраста лишь вскидывает брови.
– Я одна из фей, – отвечает она.
Она гладит меня по руке, явно полагая, что полностью ответила на мой вопрос, и начинает открывать все ящики моих шкафов и комодов.
И пока ее пальцы – с черными полосками грязи под ногтями – роются в моих носках и трусиках, я осознаю, что совершенно не злюсь из-за такого вторжения в мое личное пространство. Эта женщина видела мои самые мрачные, самые пугающие кошмары. Она разрезала веревки, что держали меня у горящего дерева, и вынесла из пламени. Она защитила меня, когда Олли пытался пить мою кровь. Когда я убила своего отца, она выдернула нож и снова вдохнула жизнь в его тело. Она моя сестра-мать-друг. Конечно, ей можно заглядывать в мои вещи.
– Но почему вы… почему рыцари… должны защищать нас от наших снов? То есть я хочу сказать… это ведь просто сны, так?
Андраста неодобрительно оглядывается на меня:
– Просто? 
– Нет, я не то хотела…
Я не уверена, что не оскорбила ее.
Она начинает копаться в хламе на моем письменном столе, находит квадратную коробочку, оклеенную поблекшим черным бархатом. Открывает ее. Внутри – маленькое золотое карманное зеркальце, совсем простое с виду, если не считать буквы «У», выгравированной туманными завитками, и цитаты из старого стихотворения на задней части.
– Вот что я искала, – говорит Андраста, доставая зеркальце из коробки. – Я рада, что оно уцелело. Если бы оно разбилось, я не смогла бы помочь тебе ни в одном из миров.
Это зеркало когда-то принадлежало маме. И это единственная вещь, которую она оставила мне по завещанию. Папа отдал его мне со странным выражением на лице, а когда я стала к нему приставать, сказал, что мама держала это зеркало в руках, когда умерла. «Если честно, я вообще не хотел его оставлять, милая, – сказал он. – Но твоя мать так тревожилась из-за того, чтобы передать его тебе, что мне пришлось. Но лучше тебе убрать его подальше, тебе не кажется?»
Я провела немало часов, одинокими вечерами поглаживая ладонями поверхность этого зеркала и гадая, с какой стати мама оставила его мне.
– Это портал в Аннун, – говорит Андраста, вкладывая зеркало мне в руку. – Открой его, и идем со мной.
Она снова улыбается, но на этот раз улыбка как будто шире ее рта. Свечение, окружающее Андрасту, становится ярче.
Зеркало горячее, но я не уверена, в металле дело или это кровь бушует в моем теле. Чувство отчаянного головокружения, которое я испытала, увидев в своей комнате Андрасту, возвращается.
– А в Аннуне безопасно? – спрашиваю я.
Андраста улыбается:
– Аннун рождается из твоих снов и твоих кошмаров. Его создает воображение каждого из живых существ в этом мире. Конечно, для смертных он небезопасен.
Она протягивает руку и открывает зажимы. Зеркало падает на мою ладонь. Голубой свет – такой же, как тот, что окружал Олли, – распространяется, пока не затопляет мою спальню. Он мягкий, мерцающий, как свечение планктона, что превращает океан в ковер света. Может, это и не свет вовсе, а крошечные живые организмы? Странных очертаний, словно живые тени, танцующие на стенах и потолке. Духи, кошки и медведи, старые аэропланы с пропеллерами и бегущие волкодавы.
Я готовлюсь к тому, что меня пронзит тысяча иголок, что мне покажется, будто меня рвут на части, как это было с медальоном Олли, – но ничего такого не происходит. Свет ложится на мою кожу, как шелковое покрывало. Он ползет вверх по моим рукам, по груди, и я вдруг понимаю, что, если это продолжится, он задушит меня. Я пытаюсь бороться с ним, но моя растущая паника каким-то образом смешивается с неудержимой сонливостью. И последнее, что я вижу, – как свет обвивается вокруг моих волос, проникает мне в рот… и непонятный, пристальный взгляд Андрасты.
А потом я тону.

7

Я барахтаюсь в черной воде, не в силах дышать, но не задыхаясь. Если я открываю рот, тьма вливается в него, как смола, я давлюсь. Звуки искажаются, превращаясь в вибрацию, что сотрясает меня, и из всех чувств у меня остается лишь слух.
Похоронена заживо .
Значение этих слов доходит до меня через несколько секунд после того, как они приходят мне на ум.
Я не могу умереть вот так. Плыви. 
Но я не понимаю, где верх.
Как только я начинаю думать, что выхода нет, я ощущаю давление. Закладывает уши. Тело тяжелеет, а может быть, это тьма становится не такой плотной. Звуки теперь более отчетливы. Кричит какая-то женщина; слышится звук скрежета металла о металл; гортанные рыдания. Потом с усилием, которое непонятно почему мне необходимо предпринять, я прорываюсь сквозь ночь и оказываюсь на солнечном свете.
Сначала я могу понять лишь то, что я уже не в своей спальне. Смутные очертания вокруг становятся четче. Ох… Я в Лондоне. Над головой торчит знак метро. За ним видны башенки и окна Тауэра. Улицы вокруг нас пусты, если не считать нескольких незнакомцев, которые, в типичной для горожан манере, делают вид, что никого не замечают. Меня охватывает разочарование. Все это слишком знакомо.
Хотя, вообще-то, кое-что  здесь иначе. В конце концов, люди не одеты в обычную деловую одежду, и они определенно не держатся так же собранно, как в реальном мире. Дело не просто в том, что они меня не замечают, – они как будто не полностью владеют собственными телами. На одной женщине шифоновый плащ до земли и ожерелье из ярких желтых цветов, и ничего больше. Она кружится на улице, раскинув руки, хрипло смеется чему-то. Когда она проходит мимо меня, земля под ногами вздрагивает.
Маленькие водовороты голубого света скользят над булыжной мостовой. И та, словно по волшебству, преображается. Грязные булыжники превращаются в пышные клумбы трав и цветов. И меняется не только земля под ногами. Каждый кусочек бетона и камня, делающих эту часть Лондона такой суровой, трансформируется в некое детское представление о лесе. Плющ, пурпурный мох и клематисы расползаются вверх по стенам. Знак метро становится подсолнухом, куда больше тех, что существуют в реальном мире. Женщина-хиппи движется вперед. За ее спиной все возвращается в обычное состояние, и из-за воспоминания о том, чем были эти камни всего несколько секунд назад, они кажутся еще более серыми, чем прежде.
Похоже, во мне проснулся поэтический дар.
– Вау, – говорю я.
Андраста кивком предлагает мне следовать за ней. Совсем недавно я не могла отвести от нее глаз, но теперь мое внимание полностью захвачено Аннуном. На первый взгляд все и вправду похоже на знакомый мне Лондон – даже граффити красуются кое-где на стенах, – но, если присмотреться внимательнее, можно увидеть гораздо больше. По стенам домов карабкаются экзотические ящерицы. Уединенные сады громко шелестят листвой, растения взрываются цветами, когда мы проходим мимо. Даже сами здания странно мерцают, иногда они те же, иногда превращаются в старые бревенчатые таверны, которые, должно быть, стояли на этих улицах сотни лет назад. Я замечаю в одном из переулков золоченую статую, окутанную лентами всех цветов, какие только можно вообразить.
Когда мы проходим мимо людей, ведущих себя странно, я спрашиваю Андрасту, все ли с ними в порядке.
– Это сновидцы, – поясняет она, даже не взглянув на них.
Я наблюдаю за мальчиком примерно моего возраста: он решительно карабкается по отвесной стене, высящейся над нашими головами, а кирпичи под его пальцами превращаются в червей.
– Мы идем сквозь сны? – спрашиваю я.
– Сновидцы иногда видят нас, а иногда нет, – говорит Андраста. – А иногда они даже помнят нас, когда просыпаются, как ты запомнила меня. А иногда они нас забывают в пространстве между мирами.
– Но там, в моей спальне, ты говорила, что Аннун не безопасен.
– Это так. Он даже может быть смертельным. Потому что если ты умираешь в Аннуне, ты также умираешь и в Итхре, твоем мире.
Не об этом ли говорила Клемми? На ее теле было множество отметин .
– Значит, мою маму могли убить здесь? – спрашиваю я. – А выглядело это так, как будто она просто умерла во сне?
– Да, – говорит Андраста, сжимая мою руку. – Да, я думаю, с Уной случилось именно это.
На меня накатывает волна печали. Андраста шагает дальше, но я чувствую, что она молчит просто потому, что знает: разговоры о смерти мамы могут свести меня с ума.
Вдали собирается небольшое торнадо голубого света. На его пути стайка похожих на эльфов существ прячется в трещинах стен ближайших зданий. Тут я замечаю, что и воздух здесь отличается от воздуха в реальном мире. Он видимый – как пыль, попавшая в солнечный луч.
– Это инспайр, – поясняет Андраста, когда я спрашиваю ее об этом.
Она раскрывает ладонь и позволяет собраться в ней лужице голубого света.
– Инспайр создает Аннун. И он происходит отсюда, – она кладет руку мне на лоб, – и отсюда. – Теперь ее ладонь касается моего сердца.
– Его порождают люди?
– В каком-то смысле да. Твой мир, Итхр, творит все в Аннуне. Мы не можем существовать без ваших мыслей и снов. Но и вы не можете существовать без нас. Без Аннуна, который питает ваше воображение, вы не сможете быть самими собой. Вы бы тогда потеряли понимание того, кто вы есть. Вы не имели бы ни надежд, ни страхов, ни амбиций, ни желаний – ничего, что отличает людей друг от друга.
Я вытягиваю руку, когда мы идем дальше, и наблюдаю за тем, как инспайр играет на моих пальцах. Он ластится, как щенок, желающий понравиться. Одному особо игривому завитку, похоже, доставляет удовольствие кататься вверх и вниз по моей руке. Потом он подпрыгивает к моему лицу, как щенок, который хочет меня лизнуть. Я отмахиваюсь от него. И застываю.
Что-то не так. Я внимательно смотрю на свою руку, гадая, не сделал ли с ней что-то инспайр. И снова касаюсь своего лица. Теперь уже обеими руками. Этого не может быть. Пошарив в кармане, я нахожу мамино зеркало, но мне почти страшно смотреть в него. Должно быть, это какая-то ошибка. Я держу зеркало перед собой. Мне нужно несколько мгновений, чтобы сосредоточиться на правой стороне моего лица. Красные радужки, светлые волосы, белая как кость кожа. Это я. Но кожа гладкая. Следы ожогов исчезли.
– Их нет! – истерически восклицаю я. – Что со мной случилось? Что вообще происходит?!
Не могу сказать, что я расстроена. Я всегда мечтала о том, чтобы того костра никогда не было. Это просто ошеломляет. Это мой мир.  Мир, где я не выгляжу как какой-то чудик. Я не хочу, не хочу из него уходить.
– Почему нет ожогов? – спрашиваю я Андрасту.
– Потому что они новые, – отвечает она.
– Не понимаю.
– Они еще не стали частью тебя. Ты не представляешь себя таким образом.
– Значит, я просто выгляжу так, как мне хочется  выглядеть?
Ну нет, тут же думаю я, если бы это было так, у меня не было бы красных глаз.
– Нет, – говорит Андраста. – В Аннуне ты выглядишь так, как ты думаешь, что выглядишь. Ожоги недавние, ты еще не привыкла к ним. Возможно, и никогда не привыкнешь. Так что ты не видишь их на себе, когда приходишь сюда.
– Значит, я не могу изменить остальное в своей внешности? – спрашиваю я.
Глаза Андрасты странно мерцают.
– Разве это так плохо – выглядеть иначе?
Я смотрю на ее шрамы и встрепанные волосы.
– Нет, – говорю я наконец, хотя, скорее всего, она знает: я так не думаю. – Нет, ничего плохого в этом нет, наверное.
Она шагает дальше:
– Нам не стоит останавливаться. Мы должны дойти до Тинтагеля.
– Тинтагеля?
Я пытаюсь вспомнить, где слышала прежде это название.
– Погоди… Тинтагель – это же какой-то замок?
– Да. Это замок танов.
– Но… но разве он не в другом конце страны? В Корнуолле?
– То не настоящий Тинтагель. Настоящий Тинтагель здесь, в Аннуне.
Мы поворачиваем за угол, и я полностью теряю ориентацию. Мы бы должны были проходить мимо собора Святого Павла, но я вижу только глубокий ров, до краев полный мутной водой, а за ним – деревянную стену.
– Тинтагель, – говорит Андраста, показывая вверх.
Я ошибалась. Там, именно на том месте, где и следует, стоит собор. Но это не совсем то здание, которое мне знакомо. Очертания те же – купол, венчающий корону из колонн. Но это настоящий монстр, Франкенштейн, построенный из самых разных материалов. Пластины мрамора перемежаются с красным кирпичом и тесаным камнем. Огромные колонны отчасти каменные, отчасти образованы строительными лесами. Четыре зубчатые башни обозначают углы здания. Флаг с эмблемой из пятиконечной звезды в круге развевается над центральным куполом. Я вдруг осознаю, что мельком уже видела этот замок, когда пыталась отобрать у Олли медальон. Значит ли это, что Олли внутри Тинтагеля? И чтó может понадобиться рыцарям от моего брата?
Я так увлеклась, таращась на эту новую версию собора Святого Павла, что почти не заметила теней, пролетевших над нами. Они закружили у купола, как штормовые тучи. Это огромная стая птиц. Потом одна из них садится на стену, складывая большие крылья на спине, и я, вздрогнув всем телом, понимаю, что это совсем не птица.
– О боже мой…
В небе кружат ангелы. Они, разноцветные, парят над шпилями замка. Многие опускаются на крыльцо. Некоторые благосклонно посматривают на меня. Другие приземляются на четвереньки и усмехаются, обнажая клыки. Среди них резвится херувим, толстенький и веселый.
Я смотрю на все это разинув рот, а Андраста, оставив меня, быстро идет к сторожке у ворот, встроенной в деревянную стену, рядом с поднятым мостом. Я наконец припускаю за ней.
– Это здесь живут рыцари? – выдыхаю я.
– Да. – Она останавливается и впервые хмурится, глядя на меня. – Но они тебя не ждут, Ферн.
– Что ты хочешь сказать?
– Твоя мать хотела, чтобы ты стала рыцарем, как и она.
– Мама хотела?..
– И я сделаю, что смогу, чтобы исполнить ее желание, но и ты должна сыграть свою роль.
– Как?..
Но Андраста не объясняет, она просто протягивает руку стражу в домике. Я смотрю в небо, но ничего не вижу, вопросы о маме и рыцарях мельтешат в моей голове, как крылья тех ангелов. Они напоминают мне об одной из моих немногих подруг в ту пору, когда я училась в колледже Святого Стефана. Семья Лорен была крайне религиозной. Ей никогда не позволяли приглашать меня, потому что они боялись, что мои глаза могут быть неким знаком. Мы с Лорен в конце концов разошлись. Трудно продолжать дружить с человеком, чьи родители полагают, что тебя нужно облить святой водой и подвергнуть экзорцизму.
В воздухе разносится пронзительный крик. Ангел, сидящий на стене, теперь не один. Десятки их устроились там, и каждый следит за нами глазами, похожими на кошачьи. Андраста кладет руку мне на грудь.
– Ты о ком-то вспоминала? – спрашивает она, не сводя глаз с ангелов.
– Я просто подумала об одной давней подруге.
– И что именно?
– Просто эти ангелы напомнили мне о ее родителях и о том, как они боялись… Ох.
Учитывая, что́ Андраста недавно рассказала мне об инспайрах, пожалуй, размышлять в присутствии этих ангелов о людях, считавших меня одержимой, было не лучшей идеей.
Ангелы снова взлетают. На картинах они выглядят грациозными существами, но эти казались состоящими из сплошных углов. Один пикирует к нам, вытянув перед собой руки и когтистые ноги, как коршун. Я мельком замечаю пару рогов, пробивающуюся сквозь курчавые волосы ангела, – и тут же Андраста наносит удар мечом по его груди. Ангел шарахается прочь, но его нечеловеческий вопль приводит остальных в ярость.
– А теперь беги!
Андраста грубо толкает меня в сторону подъемного моста, который медленно опускается. Но я никак не могу бросить ее наедине с этими тварями. Инспайры колеблются вокруг меня, словно подзаряжаясь от моей паники. Я уже слышу шум крыльев ангелов, сотни этих крыльев колотятся ритмично, словно некое гигантское сердце. Они разом бросаются вниз. Андраста стоит передо мной, защищая меня, как всегда. Ее меч описывает в воздухе дугу, распоров брюхо одного ангела. Его яростный крик мгновенно стихает, и он рассыпается, как горящая бумажка. Тогда остальные поворачивают к Андрасте, ее нападение отвлекло стаю от меня. Я уже не вижу ее, вижу только огромную пульсирующую массу перьев. И, пытаясь отпихнуть эти крылья, смутно думаю, что меч мне не помешал бы. Или какое-нибудь другое оружие, я не привередлива.
Бух.  Чье-то копье разом пронзает трех ангелов. А когда они вновь превращаются в инспайров, из которых были созданы, по площади разносится стук копыт.
Четыре всадника в средневековой одежде галопом несутся к нам. Первой скачет женщина, она намотала поводья на руку и уже готовится метнуть другое копье. Она выкрикивает какое-то слово, и ее спутники веером расходятся в стороны. Один откололся от других и своим копьем подает сигнал лидеру. Они одновременно бросают копья в гущу ангелов, сразу выведя из строя не менее десяти из них. Всадники, мгновенно подхватывая копья с земли, одним броском переворачивают их в воздухе, чтобы снова метнуть в противника. Ангелы кружат, собираясь встретить новую атаку. Тут четвертый всадник скачет прямо к Андрасте и ко мне.
Сильные руки бросают меня на спину мчащейся лошади. Я оказываюсь сидящей перед кем-то, боком в седле. Лошадь гремит копытами по мосту. Я успеваю заметить двор, а за ним пышный сад, и мы уже несемся вверх по широким ступеням в замок Тинтагель.

8

Когда лошадь резко останавливается, я сползаю вниз и, пошатываясь, опускаюсь на землю, в голове у меня гудит от адреналина. Между конскими ногами я замечаю Андрасту, вбежавшую в широкую парадную дверь. Она и другие всадники тут же закрывают створки двери и запирают на деревянный брус. Ангелы молотят в дверь снаружи.
– Все в порядке, – говорит мне один из всадников. – Ничто, решившее причинить нам вред, не может проникнуть за эти стены без дозволения главы танов. Тебе ничего не грозит.
Женщина, чье копье спасло нас, жестом приветствует своих друзей.
– В первый раз сразила троих одним ударом, надо же! – смеется она.
Въезжать в собор на лошади более чем странно, но это забывается сразу, когда я вижу его изнутри. Я привыкла к золоченым картинам на потолке и атмосфере благоговения, там каждый ступает осторожно. Но в этом мире собор Святого Павла более не место поклонения. Это, безусловно, некий замок. Да, вдоль стен и здесь тянутся галереи, но я нахожусь во внутреннем дворе, открытом всем стихиям. Вокруг я вижу мужчин и женщин в странной униформе, они окликают друг друга или спешат к маняще открытым дверям с охапками бумаг.
– Ты в порядке? – спрашивает юноша, посадивший меня на свою лошадь.
Он спешивается куда более элегантно, чем я. У него спутанные каштановые волосы и дерзкая улыбка.
– Ух ты! – говорит он, в первый раз по-настоящему увидев меня. – Прикольные глазки!
Никто и никогда прежде не называл мои глаза прикольными. Ненормальными – да. Или странными. Я не знаю, что делать с таким комплиментом, но, похоже, мне и не нужно ничего делать, потому что к юноше уже подходит мужчина в зеленой униформе.
– Полагаю, мне следовало знать о том, что появился авентур, Райф, – слышу я его укоряющий голос, и тут же Андраста хватает меня за руку и тащит вперед.
– Что такое авентур? – спрашиваю я ее, оглядываясь на Райфа, который спорит о чем-то с мужчиной в зеленой униформе.
– Это некто из вашего мира, кто пришел в Аннун через портал. Тот, кто не спит, а находится здесь в полном сознании. Пойдем.
Мужчина в зеленой униформе замечает, что мы удираем, и пускается за нами.
– Куда мы идем? – спрашиваю я.
– К тому, кого мы должны убедить, – отвечает Андраста.
– Прошу прощения! – Мужчина в зеленой униформе шагает уже следом за мной. – Прошу прощения. Вы должны…
Андраста резко оборачивается и одаряет мужчину ледяным взглядом. Он тут же теряет уверенность.
– Виноват, миледи, я не знал…
Но мы не ждем, пока он договорит. Андраста толкает меня вперед.
Люди смотрят на нас, когда мы идем через двор и сквозь огромную арку, что выводит под главный купол. Пол здесь уже не из плитняка, а из полированного мрамора, уложенного затейливым орнаментом. Мурашки, ползущие по спине, предупреждают меня о том, что за мной наблюдают. Я инстинктивно смотрю вверх. Высоко над нами по внутренней стене купола тянется галерея. И оттуда смотрит вниз похожий на медведя мужчина. Он широко расставил ноги, тяжелые и крепкие, как корни дерева. Он высок, это мне понятно даже с такого расстояния, и бородат. У меня возникает чувство, что он обозревает свои владения, уже отметил двух чужаков и прикидывает, что теперь делать. Мы проходим дальше, где потолок ниже, и я теряю его из виду, кем бы он ни был.
Мы пересекаем нечто вроде большой прихожей, минуем еще один коридор, а потом Андраста стучит в старую деревянную дверь в самой дальней части замка. Никто не отвечает. Андраста стучит снова.
– Не меня ли вы ищете, миледи? – звучит нараспев за нашими спинами низкий голос.
Это тот самый мужчина, которого я видела на галерее всего несколько секунд назад. Я не понимаю, как он сумел так быстро очутиться внизу, но он не похож на человека, который стал бы отвечать на такой вопрос. Вблизи он выглядит еще выше, чем я думала.
Андраста дергает меня за руку.
– Это Ферн Кинг. Она должна быть таном, – говорит она мужчине.
Судя по всему, быть «леди» или «феей» в Аннуне не означает, что вы обучены тонкостям светской беседы.
Мужчина протягивает мне руку:
– Лорд Элленби. Войдем?
Комната за дверью настолько поражает, что я почти забываю, зачем мы здесь. Полукруглую внешнюю стену прорезают огромные окна. Видимо, сейчас закат, потому что свет, льющийся сквозь них, окутывает все утомленным теплом. Стена позади меня от пола до потолка скрыта за книжными стеллажами. Письменный стол с кожаной столешницей занимает почетное место в центре комнаты, сбоку на деревянной подставке – глобус. Все выглядит просто, но каждая вещь здесь – от деревянных карнизов до хрустальных стаканов для виски на боковом столике – была изготовлена с терпением и страстью.
Лорд Элленби жестом предлагает нам сесть на стулья перед его столом. Я сажусь. Андраста – нет.
– Почему бы нам не начать с того, что ты расскажешь, как очутилась сидящей здесь, хотя ты не тан? – говорит лорд Элленби, невозмутимо глядя на меня.
Я не знаю, что такое тан, но чувствую, что это возможность для меня «сыграть свою роль», как выразилась Андраста. И я включаю манеры хорошо воспитанной студентки колледжа Боско. Это вроде бы всегда работало.
– Мне очень жаль, что все так обернулось, но моя мать была рыцарем, и мне тоже хотелось бы им стать, пожалуйста.
– Понимаю, – кивает лорд Элленби. – А кто твоя мать?
– Уна Кинг.
Все его тело напрягается.
– Единственной Уной, какую я знал, была Уна Горлойс.
– Да! Это ее девичья фамилия, до того, как она вышла замуж за моего папу.
Лорд Элленби вздыхает, как огромный медведь, и запускает пальцы себе в волосы.
– Мне жаль, что ты так рано ее потеряла. Когда я услышал, что она умерла, я подумал о тебе и твоем брате.
Я чуть не говорю «спасибо», что всегда казалось мне стандартным ответом на выражение сочувствия, пусть и с запозданием на пятнадцать лет, но тут что-то щелкает у меня в голове.
– Что вы имеете в виду? Что значит – вы услышали  о ее смерти? Я думала, вы могли знать, как…
– Твоя мать отказалась от рыцарства вскоре после того, как вы родились.
Я чувствую, что слабею.
– Так вы не знаете, как именно она умерла? – спрашиваю я.
– Но разве ты не поэтому хочешь присоединиться к нам? Чтобы выяснить, что произошло с твоей матерью?
Андраста, стоящая у меня спиной, сжимает мое плечо. Я понимаю, что она хочет сказать. Не напирай на это.  Проблема в том, что я не думаю, будто правда поможет мне найти то, что мне нужно, – да, я очень  хочу узнать, что с ней произошло, но сейчас, прогулявшись по этому миру, я хочу уже намного больше. Наконец я останавливаюсь на том, что похоже на правду.
– Я хочу следовать за ней.
Лорд Элленби смотрит на меня пристально, вызывая у меня неловкость. Потом кивает, предлагая пойти за ним. Он ведет меня снова к тому изысканному мраморному полу под куполом. Четыре каменные колонны по углам поддерживают крышу. Издали кажется, что по ним стройными рядами ползут миллионы муравьев. Когда я подхожу ближе, я вижу, что это не муравьи, а имена – бесчисленные имена, и к каждому добавлен год, и они тянутся вверх, и вверх, и вверх.
– Это, – говорит лорд, показывая на движущиеся слова, – список наших погибших. Несколько веков назад это были простые гравировки, но, когда место кончилось, феи заставили их двигаться, чтобы поместились другие.
Я смотрю на список. Длинный перечень призраков, имя каждого – рядом с годом, когда он умер.
– Ферн, – говорит лорд Элленби, – ты вообще знаешь, чем мы здесь занимаемся?
– Вы сражаетесь с кошмарами.
– Мы защищаем людей от худшей части их собственного воображения – той части, которая способна убить их. Иногда это означает схватку с кошмарами, да. Но здесь трудятся не только рыцари, мисс Кинг. Рыцари – просто часть большой организации, называемой танами. Нас сотни, и мы защищаем сновидцев в этом мире.
Я оглядываюсь вокруг, на целеустремленный и суматошный Тинтагель. И представляю, как мама проходит под этими аркадами, представляю, как она стоит вот здесь, где сейчас стою я. И риск оказаться в списке имен на колонне кажется вполне справедливой ценой за возможность изучить Аннун. Узнать больше о маме.
– Мне все равно хочется присоединиться к вам, – говорю я лорду Элленби.
Но лорд лишь качает головой.
– Это не так делается, – говорит он. – Это не та работа, за которую ты берешься потому, что ею занимались твои родители. Ничего подобного. Мы спасаем жизни людей, которые никогда не узнают о том, что нуждались в спасении. Мы избраны за особый дар. За храбрость и преданность, силу и воображение, которые, я уверен, у тебя есть. Но намного важнее другое качество – готовность умереть за кого-то. За кого угодно.  Ты понимаешь меня?
Я киваю, в горле у меня пересыхает.
– Можешь ты, Ферн, сказать мне, положа руку на сердце, что, если в опасности окажется твой злейший враг, ты рискнешь своей жизнью ради него?
Я думаю о Дженни, но потом мне на ум приходит Олли. Я в глубине души знаю, что не стала бы спасать моего брата, окажись он в опасности. Думаю, я просто наблюдала бы; я бы наблюдала за тем, как он умирает. Мой злейший враг, возможно, находится внутри этих самых стен. Но я не могу допустить, чтобы лорд Элленби это узнал.
– Я могу быть таким человеком, хотя, – говорю я ему. – Если бы я могла просто…
– Это и есть причина, по которой ты не избрана, Ферн.
Он подает знак двум мужчинам: на одном из них – зеленая туника с золотым пером, вышитым на ней, на другом – черная, с эмблемой в виде серебряного сокола.
– А мой брат избран? – спрашиваю я, не в силах скрыть горечь, прозвучавшую в моем голосе. – Олли Кинг? Он здесь?
Лорд Элленби смотрит на мужчину в зеленой тунике, и тот неловко кивает. Я не могу удержаться от смеха. Значит, Олли признан обладающим преданностью и храбростью, а я – нет? Вот уж шуточка!
– Ладно, а теперь кое-кто придет и поможет тебе забыть, – говорит лорд Элленби. – Ты проснешься – и все это исчезнет. Ты ничего не слышала о рыцарях, и ты будешь думать, что твоя мать, да упокоит Господь ее душу, умерла естественным образом.
Забыть? Я не хочу забывать. Я чувствую, как Андраста рядом со мной дрожит от переполняющей ее энергии. Но это не ее схватка. Моя. Даже если лорд прав, я не могу избавиться от этого сна, раз уж увидела его.
– Пожалуйста, – прошу я, – позвольте мне проявить себя. Я могу быть не хуже любого другого здесь.
– Нет, Ферн, – отвечает он тоном добрым, но решительным, и подает знак человеку в черной тунике. – Отведи ее к морриганам, – приказывает он.
– Нет, – резко произносит Андраста. И хватает меня за руку, чтобы не дать мужчине увести меня прочь. – Она должна пройти Испытание.
Я благодарно прижимаюсь к ней.
– Миледи, – говорит лорд Элленби, – ты знаешь, что это не так делается.
Он отворачивается, а человек в черной тунике шагает вперед, но Андраста меня не отпускает.
– И еще у меня есть вот это, – говорит она так, словно выкладывает козырную карту.
И показывает помятый конверт. На нем восковая печать, сломанная, и буквы «ЛЭ», начертанные тем самым острым почерком, который я мгновенно узнаю.
Лорд Элленби застывает, когда его взгляд пробегает по написанным строчкам. Я вытягиваю шею, чтобы тоже прочитать, и, когда вижу слова, мое сердце замирает.

Лайонел – я взываю к твоему долгу. Сделай так, чтобы моя малышка прошла Испытание. Уна .

– Вы не оставили мне выбора, – говорит Андраста.
Лорд Элленби тяжело кивает.
– Ладно. Пусть так, – говорит он. – Хорошо. Мисс Кинг, ты пройдешь Испытание завтра ночью. Увидим, найдешь ли ты свое место здесь. Но должен предупредить, что это опасно. Ты должна понимать, прежде чем ввяжешься во что-то, о чем ты мало что знаешь. А если справишься, ты можешь и не стать рыцарем. Будь и к этому готова.
Он разворачивается, но потом оглядывается:
– О, и… мисс Кинг…
– Да, сэр?
– Ты должна завтра принести что-то драгоценное. Не дорогое. Но ценное для тебя.
– Хорошо, сэр. И… спасибо.
Меня обуревают чувства. Моя малышка.  Мама. Мама хотела, чтобы я стала рыцарем, и она воззвала к какому-то долгу, чтобы быть уверенной: у меня будет шанс. В глубине моего тела рождается тепло, оно поднимается к груди. Не это ли означает безусловную любовь? Когда другой всегда займет твою сторону?
Кто-то отводит меня в боковую комнату, где полно медного оборудования. Там женщина в зеленой тунике берет мое зеркало-портал и крепко зажимает его в тисках. Она внимательно исследует его, потом пристраивает рядом с ним какие-то диски. Пять указателей оживают, нацеливаясь прямо на мое зеркало. Работая, женщина болтает.
– Каждый авторизованный портал имеет собственные точки входа в Аннун и выхода из него. Лондонские таны, к примеру, всегда прибывают на платформу около Тинтагеля, и тебе нужно вернуться на эту платформу, чтобы покинуть Аннун.
– Значит, я могу просто открыть зеркало и вернуться в реаль… то есть в Итхр?
– Боюсь, нет. Это помогает нам регулировать и регистрировать авентуров, попадающих в Аннун и выходящих из него.
– Авентуры. Это люди вроде меня, так? Которые не спят.
– Верно. Конечно, ты можешь раздобыть нелегальный портал, который вернет тебя в Итхр не через точку входа, но эти штуки довольно коварны. Весьма коварны.
Наконец она выпрямляется:
– Сдается мне, что твое зеркало уже какое-то время служило порталом.
– О чем это вы?
– Зеркало много лет имело две точки входа. Видишь?
Она нажимает кнопку, и один из указателей оживает, похоже придавая энергии инспайру, что рядом с нами, и тот «включает» зеркало. Зеркало начинает светиться, потом показывает смутную картинку. Я напрягаюсь, стараясь ее рассмотреть: знак метро рядом с «Тауэр-Хилл», где я очутилась всего несколько часов назад, если, конечно, в этом мире время измеряется часами. Потом картинка меняется, я вижу тот самый зеленый сад, который заметила, когда меня везли вверх по ступеням в Тинтагель.
– Это места, с которыми связан твой портал. Второе изображение – ну, я бы сказала, что это зеркало раньше принадлежало рыцарю.
– Так и есть, – говорю я. – Оно принадлежало моей матери.
– Что ж… – Женщина улыбается. – Постарайся, чтобы она гордилась тобой.
Она нажимает еще одну кнопку. На этот раз просыпаются все пять указателей на дисках, направляя пять лучей инспайра на зеркало, пока оно не становится слишком ярким, чтобы смотреть на него. Нарастает высокий пронзительный звук, и я осознаю, что это под давлением вопит само зеркало.
– А оно не разобьется? – кричу я сквозь шум.
Но женщина слишком занята своим делом, чтобы ответить; она настраивает поточнее указатели, пока давление на зеркало вроде бы не ослабевает. Наконец она поднимает голову:
– Ну вот. Я просто изменила точку входа. Когда ты придешь в следующий раз, окажешься на территории Тинтагеля!
Когда мое зеркало остывает настолько, что к нему снова можно прикоснуться, Андраста уводит меня наружу. Мы молча идем через сад замка. Останавливаемся у круглого возвышения, которое, очевидно, позволит мне проснуться в моей комнате, и тогда я наконец задаю вопрос, который давно уже вертится у меня на языке.
– Почему ты не сразу отдала лорду Элленби мамино письмо?
– Потому что долг в Аннуне связывает. Если ты не постараешься его вернуть, ты потеряешь способность приходить в этот мир. Для лорда Элленби, который правит танами Лондона, это было бы катастрофой. Это очень могучая вещь – клятва, и нельзя с легкостью взывать к ней.
– Хотелось бы мне знать, что он сделал такого, что оказался в долгу у мамы.
– Этого я не могу сказать. У твоей мамы было много тайн.
Она вкладывает в мою ладонь мамино зеркало. У меня есть еще один вопрос, хотя он и заставляет меня почувствовать себя немножко по-детски.
– А лорд Элленби сказал правду? Испытание опасно?
– Да, – кивает Андраста, – оно может быть очень опасным, если ты не принадлежишь этому миру.
– Но ты думаешь, что я принадлежу?
– Да, думаю.
Я не нахожу ее заверение очень уж утешающим. Я не могу избавиться от чувства, что, возможно, Андраста и мама просто верят в меня из любви или из чувства долга, а не благодаря знанию. Слова лорда Элленби о том, что во мне чего-то не хватает, вселяют в меня некую тревожную неловкость. Но я не могу высказать этот страх, даже Андрасте, потому что она уже подверглась множеству неприятностей, приведя меня так далеко.
Она привлекает меня к себе, чтобы обнять. Это довольно неудобно, потому что ее латы впиваются мне в ключицу, но я стараюсь не морщиться.
– Если ты станешь рыцарем, ты ведь спасешь нас? – шепчет она так тихо, что я почти не слышу ее.
– Что?
– Будь храброй, Ферн Кинг, как твоя мать.
Она небрежно целует меня в лоб. Голубой свет, окружающий ее, мерцает, и на мгновение у меня возникает ощущение дежавю. Воспоминание о другом поцелуе в лоб. Низкий мелодичный голос. Сладких снов, малыши. 
И тут же все исчезает.
– О чем ты, что значит «спасу вас»?
Но она открывает зеркало. Свет из него окружает меня. Платформа, на которой я стою, тоже вдруг начинает светиться. Андраста медленно отходит. Когда свет начинает давить на мои веки, я успеваю увидеть, как она пошатнулась, и поддерживаю ее. Я стараюсь сопротивляться, оставаться в сознании, помочь ей, но ничего не получается.
Последнее, что я вижу, перед тем как проснуться, – это купол замка, гордо вырисовывающийся на фоне высокого солнца. И выстроившиеся вокруг сотни и сотни ангелов.

9

Иногда я так застреваю в каком-нибудь кошмаре, что, даже когда просыпаюсь, мне требуется масса времени для того, чтобы растолковать себе: это было не на самом деле. Но этим утром мне приходится делать нечто прямо противоположное. Всякий раз, когда я пробую усвоить, что сейчас побывала в другой реальности, у меня в мозгу что-то лопается. Мне приходится рассматривать все издали, как некую физическую теорию, идея которой настолько неуловима, что я не чувствую ее веса. Если я думаю обо всем именно так, мне ничто не грозит. Я трогаю свою щеку. Шрам от ожога снова на месте, сморщенная кожа толстая и неподвижная.
Первый утренний свет проникает в окно, но я не сдвигаюсь с того места на полу, где проснулась. Все мое тело чувствует себя как-то иначе, будто я надела старую пару джинсов после стирки.
– Хорошо спала, Ферни? – спрашивает папа, когда я спускаюсь вниз.
Он стоит возле орхидей, которые мы держим на подоконнике, и опрыскивает их водой, как положено.
– В общем да.
Это заставляет Олли оторвать взгляд от телевизора. Мне нравится, что у него на руках все еще видны красные отметины – в тех местах, где я впилась в него ногтями прошлым вечером. Я не могу дождаться, когда же наконец увижу его лицо – этой ночью, оказавшись в Тинтагеле.
Моя очередь готовить обед, так что я принимаюсь хлопотать в кухне. Я наслаждаюсь своей тайной – тем, что получила шанс стать рыцарем. Это особенно приятно потому, что мама хотела, чтобы я пошла по ее стопам, и многое для этого сделала.
– Мм, пахнет аппетитно, Ферни. Карри – одно из любимых блюд Клемми.
Папа зачерпывает ложку соуса из кастрюли. Несколько дней назад я, наверное, не проявила бы такой щедрости, но, вообще-то, я решила приготовить карри для Клемми как некую молчаливую благодарность за тот день, после сообщений Верховного мага. Если честно, я, вероятно, и в целом была бы с ней любезнее, если бы она не была такой серой. Но сегодня, когда Клемми приходит в облаке лавандового кашемира, я ее обнимаю как любезная хозяйка, я ведь и есть такая. Когда Клемми отмечает, как чудесно выглядят орхидеи, я не напоминаю ей о том, почему мы держим их – только потому, что они всегда были любимыми цветами мамы. Когда за обедом она называет меня «Ферни», я не огрызаюсь и не говорю, что только папа может называть меня так.
– Видела еще сны о твоем ангеле-хранителе? – спрашивает она, обмениваясь понимающей улыбкой с Олли.
– Ну да, прошлой ночью, – отвечаю я, на этот раз не беспокоясь из-за того, что она делает вид, будто она – часть нашей семьи. – Она водила меня в собор Святого Павла и в другие места.
– Как странно!
Олли пытается хихикнуть, но я вижу, что задела его.
– Да уж, – смеюсь я, меня охватывает азарт. – Интересно, что она устроит мне в следующий раз? Какое-нибудь испытание?
Клемми и папа слегка озадачены, но все же улыбаются, явно гадая, не свихнулась ли я окончательно. Но у Олли усмешка застывает на лице. Теперь он точно знает. Маленькая победа.
После обеда Клемми отводит меня в сторонку:
– Ферн, в тот день…
– Все в порядке, – быстро говорю я. – Это была просто дурацкая выходка.
– И ты выяснила, кто это был?
– Да, – вру я. – Они сознались. Так что я намерена просто забыть.
Клемми хмурится:
– Мне кажется…
– Все хорошо, – решительно заявляю я. – Но все равно спасибо.
Я удираю наверх и запираюсь в спальне, так что Клемми не сможет ко мне войти. Снизу доносится звяканье тарелок: Олли моет посуду и болтает с папой. Несколько мгновений спустя к ним присоединяется голос Клемми, и я облегченно вздыхаю. Я не могу допустить, чтобы она начала выяснять, кто такой Верховный маг. Но я пока и сама не могу это выяснить. Я оглядываю свою комнату, весь этот беспорядок. Что-то драгоценное.  Так сказал лорд Элленби. «Что-то, чем я горжусь», – думаю я, передвигая груды бумаг из одного конца комнаты в другой.
Я вываливаю всё из ящиков комода. На дне одного из них – старая шкатулка для драгоценностей. В ней несколько спутанных цепочек, четки, подаренные каким-то дальним родственником, и – вот оно, серебряный кулон. У меня сжимается сердце.
Когда мне было восемь, я заметила его в витрине ломбарда – и он сразу заворожил меня. Серебряная филигрань изображала полумесяц, окруженный пятью бриллиантовыми звездами. Он уже тогда был старым – в одной оправе не хватало камня. Но изысканность тончайшей работы была невероятной. Я представила некоего викторианского ювелира, который много дней трудился над крошечными бриллиантами и тонкой серебряной проволокой, и только для того, чтобы его работа переходила потом из рук в руки и наконец оказалась в ломбарде в таком жалком состоянии. Большинство людей и глазом бы не моргнули при виде ценника, но это намного превосходило то, что допускали мои карманные деньги. Хотя папа никогда ничего не говорил мне об этом, я инстинктивно понимала, что не следует просить у него больше.
Я смотрела на этот кулон сквозь стекло витрины каждый день на протяжении двух недель. И если не считать желания выглядеть как все, я никогда ничего не хотела больше, чем этот кулон. Как-то раз я даже стащила немного денег из бумажника папы, но меня тут же обожгло стыдом, и я поспешила положить их на место.
Потом однажды Олли постучал в дверь моей спальни и сунул мне в руки бархатный мешочек. В нем лежал тот самый кулон.
– Подарок ко дню рождения, немножко заранее, ладно? – сказал брат, когда я уставилась на кулон.
Вблизи я могла рассмотреть, как сплетаются вместе серебряные нити луны.
– Как ты его раздобыл?
– А как ты думаешь, чокнутая? Купил.
– Но он такой дорогой.
Я даже представила, как полицейские стучат в дверь и уводят Олли, папа плачет, я плачу, а Олли оказывается навсегда в тюрьме.
– Ты его стащил?
– Не будь дурочкой.
– Я не дурочка.
– Тогда не болтай глупостей. Я умею копить деньги. Не то что ты, транжира.
Я носила этот кулон постоянно, каждый день, даже после того, как Олли меня разлюбил. Вплоть до того самого дня – дня костра. Он был на мне, когда меня привязали к дереву. И если внимательно присмотреться к местечку между моими ключицами, можно увидеть очертания кулона, там, где раскаленный металл впился в кожу. И на самом кулоне остались следы огня. Проволочки, державшие звезды, стали такими хрупкими, что одна из них сломалась. И осталось только три бриллианта. Полумесяц стал серым, оплавился. Наверно, мне следовало выбросить эту вещицу, но она была для меня драгоценной, даже теперь. Я ведь так любила прежде его изношенную красоту. А теперь кулон искалечен, как и я. Нас обоих погубил мой брат.
Когда стемнело и пришло время ложиться спать, я отогнала сомнения: то, что я могу не стать рыцарем; предостережения лорда Элленби; опасность Испытания. Я не могу предать Андрасту. Я не могу предать маму. Я не могу предать саму себя.
– Ты просто открой зеркало, – сказала та женщина в зеленой тунике, возвращая его мне, – и оно принесет тебя в Тинтагель.
Когда я наконец открываю зеркало, порталу требуется несколько мгновений, чтобы ожить. А потом сразу, как загорается конфорка газовой плиты, зеркало разогревается так, что начинает обжигать. Свет втягивает меня внутрь, бросает в темные воды, что окружают Итхр – реальный мир, – и выталкивает в Аннуне.
Выскочив из воды, я оказываюсь уже не рядом с «Тауэр-Хилл», а на круглой платформе в саду Тинтагеля, той самой, что прошлой ночью отправила меня домой.
– Привет! – чирикает кто-то. – Не думаю, что мы знакомы, а? Но я совершенно уверен, что помню твое лицо. Красные глаза. Вау. Хотелось бы мне представить себя таким же крутым, но, наверное, мы потом этому научимся.
Болтовня слетает с губ мальчика примерно моего возраста, с орехово-коричневой кожей и стрижкой, которая, наверное, была на пике моды лет двадцать назад. Я знаю таких людей. Фальшивая самоуверенность. Слишком разговорчивы. Пытаются производить впечатление, но напрасно. Я была бы такой же, если бы мне хотелось стать популярной.
– Я Рамеш, – говорит он, энергично протягивая мне руку.
– Хм… Ферн, – говорю я, но руки прячу в карманы.
Я всегда избегаю физических контактов, если это возможно.
Прежде чем он успевает сказать что-нибудь еще, я оборачиваюсь к платформе. Вспыхивают искры инспайра. Как зерна кукурузы на сковороде, они раздуваются, а потом взрываются. Но вместо попкорна на месте вспышек появляется кто-то. Еще один взрыв; возникает новая фигура. Вскоре платформа заполнена ими. Некоторые люди в обычной одежде, как я, некоторые в униформе танов – цветных туниках поверх легинсов и ботинок.
– Не пора ли нам? – говорит Рамеш. – Мы, может быть, и придем слишком рано, но это и неплохо, так? Никогда не знаешь, будет ли очередь.
И он идет куда-то, не дожидаясь ответа. Отлично. Мне предстоит компания болтуна.
– Как ты на все это смотришь? – трещит Рамеш, оглядываясь через плечо. – Я, если честно, думал, что схожу с ума, когда этот свет вспыхнул. Интересно, все ли что-то понимают, или некоторых это застало во сне или в кино?
Я понимаю, что нужно, наверное, что-то ответить, но боюсь, что это лишь поощрит его.
– А та вода, ну, когда ты сюда попадаешь, реально ужасная, правда? Я перепугался…
– Так ли ты перепугался, как я? – звучит мягкий голос за моей спиной.
Я оглядываюсь и вижу пухлую девушку с кроличьими глазами, она тащится за Рамешем и мной.
– Черт, ну да! – Рамеш усмехается, явно ничуть не обеспокоенный тем, что его монолог прервали. – Прошлой ночью ни на минуту не заснул. Такие жуткие сны снились.
Они смеются, как смеются незнакомые люди, когда им хочется подружиться.
– Ферн, Рейчел. – Рамеш кивает мне и девочке, знакомя нас.
За ней появляются все новые и новые люди, они обмениваются рукопожатиями и представляются друг другу, и я вынуждена отвечать им. Ох, нет. Я на такое не подписывалась. Я рассчитывала на одиночество. Я предпочла бы остаться сама по себе, бродить по этому миру, как брожу по Лондону после школы.
– А что ты  здесь делаешь?
Наконец кто-то такой, с кем я умею общаться. Посреди группы стоит Олли. Было время, когда я завидовала тому, как он умеет явиться в какую-нибудь компанию – и все внимание тут же обращается на него.
– Особое приглашение.
Я одаряю его своей лучшей улыбкой, говорящей: «И что ты с этим поделаешь?»
– Откуда вы знаете друг друга? – спрашивает Рейчел-кролик.
– Мы близнецы, – поясняю я, прекрасно понимая, что Олли жутко не хочется признавать наше родство. – Ему досталась вся красота, а мне вся духовность.
Лицо Олли напрягается.
– Вау, – слышу я шепот Рамеша, обращенный к кому-то. – Если бы мне хотелось понаблюдать за семейной ссорой, я бы просто сказал родителям, куда я спрятал их виски.
– Ферн любит подчеркивать свою исключительность, – сообщает Олли своей свите. – Она кругом главная, вы знаете таких людей.
Он несется дальше, его компания топает следом. Когда Олли проходит мимо меня, я язвительно улыбаюсь. Мне бы уже следовало привыкнуть к его колкостям. Но когда все остальные тащатся к дверям замка, бросая в мою сторону оценивающие взгляды, я даю себе клятву. Я стану рыцарем, узнаю, что случилось с мамой, и никогда, ни при каких обстоятельствах даже думать не буду о том, чтобы подружиться с кем-то из этих людей.

10

Мне требуется некоторое время, чтобы мой мозг привык к тому факту, что собор Святого Павла превратился в средневековый замок. Когда всех нас загоняют в пространство под куполом, я пытаюсь заглянуть в открытые двери или через плечи группы танов, которые столпились у круглого стола. Мраморный пол под ногами сделан из пластин серебряного и пурпурного цветов с золотыми искрами – таких оттенков мрамора я никогда не видела в Итхре. Пластины уложены безупречными кругами, отражающими купол над нами. Мне хочется остаться одной, чтобы как следует рассмотреть весь орнамент, а не пытаться увидеть его кусочки под ногами других людей.
Люди в зеленых туниках выстраивают нас в некоем подобии порядка.
– Важно, чтобы вы стояли внутри вот этого круга… – начинает один из них.
Я стараюсь держаться с краю от толпы, но Рамеш не отстает от меня, несмотря на насмешки Олли, а где Рамеш, там, похоже, и Рейчел.
– А как ты сюда попала, если не была на посвящении? – шепчет Рамеш. – Получила свободный доступ или что-то в этом роде?
– Да, Ферн, как ты сюда попала, если не была там? – издали бросает Олли.
– Ты должна была прийти, – подхватывает Рамеш, не замечая внезапно возникшего напряжения. – Это было весело. Все вот эти люди…
Я пожимаю плечами. Я не собираюсь сообщать кому-то из них, что нахожусь здесь только с молчаливого попустительства.
– А ты знаешь уже, в какое лоре хочешь попасть? – спрашивает Рамеш. – Я хочу сказать, ясно, что самые крутые – рыцари, но вот Рейчел хочет попасть в харкеры.
Он строит насмешливую гримасу.
– Харкеры потрясающе выглядят, – поясняет Рейчел. – Ты видела, что открывается с балкона? И Круглый стол такой красивый!
Лоре, харкеры, Круглый стол? Это куда больше того, что я ожидала.
– Мне даже подумать противно о том, чтобы стать рееви, как вон те ребята.
Рейчел показывает на «зеленые туники» – те уже начинают приходить в отчаяние от нашей рассеянности.
– Это администраторы Аннуна. – Парнишка рядом с Рамешем прислушивался и теперь презрительно косит глаза. – Похоже, самая скучная из всех возможных работ.
Рамеш кивает:
– Но разве не хуже во сто крат, если ты пройдешь Испытание и узнаешь, что вообще не можешь быть таном? Не думаю, что после такого я вообще смог бы когда-то заснуть.
Я внутренне сжимаюсь, услышав это. Они расшевелили во мне мой главный страх, но по их возбуждению я могу судить, что они совершенно не верят, что такое может случиться с ними. А вот со мной очень даже может.
Болтовню Рамеша прерывает шум, похожий на звуковой удар. Плитки пола как будто взрываются, создавая стену света. Не только Рейчел визжит при этом. Над нашими головами встает цилиндр голубого света. На его вершине – некий пейзаж. Инь и ян – трава и небо.
– Не пугайтесь, – кричит один из рееви. – Вы все пришли сюда через портал. И думайте об этом как о таком же портале – только большом.
– Сюда, сквайры.
Я слышу сквозь шум голос лорда Элленби. Через мгновение в туннеле появляется его силуэт. Выглядит так, словно он идет по стене. Мой мозг и глаза сражаются друг с другом, пытаясь совместить несовместимое. Точка во лбу, между бровями, нервно пульсирует от растерянности.
– И как мы это сделаем? – говорит Рамеш.
Я подхожу ближе к стене света. Она сотворена из тысяч волокон, натянутых, как струны арфы, и они прогибаются и снова выпрямляются, когда их толкаешь. Я не единственная, кто пытается выяснить, как это устроено, будто хоть что-то в этом мире обладает логическим смыслом. Олли проталкивается сквозь толпу, чтобы исследовать стену, и я тут же понимаю, что он намерен стать первым, кто последует за лордом Элленби.
Это достаточная мотивация для любой уважающей себя сестры. Я кладу на стену обе руки, вытягиваясь как можно выше. «Думай об этом как о скалолазании, говорю я себе. – Так тренируются дети в Олимпик-парке». Поскольку я могу уцепиться пальцами за эти струны света, особой разницы нет. Убедившись, что держусь как следует, я отрываю ноги от пола и прижимаю их к стене.
Мир накреняется.
Я уже не карабкаюсь по стене. Я стою на четвереньках, и мне кажется, что меня вот-вот вырвет, – но стена уже не стена, это пол. Дрожа, я поднимаюсь на ноги, ожидая, что в любой момент рухну вниз. Все законы физики, какие только я могу припомнить – надо сказать, их немного, – твердят, что это невозможно. Однако я здесь, стою, выпрямившись, на мягком ковре света, а толпа, которой следовало бы быть подо мной, оказывается сбоку. Это они на стене, а не я. Впереди я различаю тень лорда Элленби, он наблюдает за мной.
Рамеш и Рейчел хлопают в ладоши, и тут же все разражаются криками.
– Дай нам руку! – говорит кто-то.
Незнакомый человек по собственной воле просит моей помощи. Ночь становится все более странной и таинственной. Я тащу его вверх – или вбок, точно не знаю. Он неуверенно хлопается о стену, но справляется, меняя положение с горизонтального на вертикальное – или вертикальное на горизонтальное? – куда более ловко, чем я.
Чтобы избежать дальнейших взаимодействий, я иду вперед. Мне нравится думать, что я выгляжу уверенно, но свет похож на песок, он наползает на мои ноги, когда я пытаюсь прибавить шагу. Наконец я вываливаюсь из туннеля на солнечный свет. Невысокая трава расстилается под небом, пестрящим обрывками облаков. Низкий земляной вал плавно изгибается вокруг меня.
– Ну ни хрена себе, – присвистывает Рамеш, возникая позади меня.
И хотя я не представляю, кто вообще в мире до сих пор пользуется этим выражением, я все же поворачиваюсь, чтобы увидеть, на что он смотрит.
Насыпь, как я вижу теперь, образует круг. В его центре из травы поднимаются глыбы мрамора. Наверху они соединяются плитами поменьше, образуя ряды арок, которые смотрят друг на друга, как военные командиры на тайном совещании. Острые края камней выглядят еще более неприступными в безжалостном солнечном свете.
Конечно, я уже видела это прежде. На фотографиях, почтовых открытках, в Интернете. Стоунхендж. Только здесь это не древний осыпающийся монумент. Каждый кусок камня сияет белизной, каждый угол четкий и ясный. Возможно, именно так и должен был выглядеть Стоунхендж, когда его только что построили.
Я отхожу в сторону от толпы, теперь уже хлынувшей из светового туннеля, мне очень хочется поближе увидеть это чудо. Я не понимаю, почему в Аннуне он такой новый, хотя в нашем мире ему тысячи лет. Но когда я приближаюсь к монументу, то замечаю, что он не такой уж гладкий. Вообще-то, я даже не уверена, что он построен из камня. Может, это галька? Или ракушки? Я, возможно, не люблю, когда ко мне прикасаются люди, но если дело касается искусства… Я провожу по поверхности ладонью. И тут мой мозг решает загадку, определяет, что именно он видит, и я с коротким вскриком отступаю назад.
Этот Стоунхендж построен из костей.
Они уложены с такой аккуратностью, что видны только их концы. Закругление чьей-то бедренной кости лежит поверх какой-то челюсти, а пространства между ними заполняют мелкие суставы – пальцы рук? Или ног? Над арками – их поддерживают большеберцовые кости – через равные промежутки расположены черепа. Позвонки образуют зигзаги вокруг грудины. Во всем этом есть некая ужасная красота.
– Тебе нравится моя работа, девочка? – проникает в мои уши чей-то голос.
Старик материализуется так близко от меня, что я ощущаю вонь его дыхания. Он сильно сутулится, а его кожа подобна иссохшему яблоку. Ниже талии он скрыт юбкой из длинных шерстяных тряпок. Выше талии старик обнажен. Он ухмыляется, как стервятник, оценивающий меня.
– Кто вы? – спрашиваю я.
– Меня зовут Мерлин, – шипит он прерывающимся голосом. – И это мой мир.

11

Он ничуть не похож на того Мерлина, о котором я читала. Это вовсе не дружелюбный старый чародей. Его взгляд заставляет меня захотеть, чтобы моя одежда была в два раза плотнее. И он стоит во главе одной из самых пестрых групп, какие только я видела. В этой толпе и Андраста, она между двумя мужчинами: у одного – рыжие волосы, как и у нее; второй – сплошная глупая ухмылка и костяные шипы ото лба и до самой спины. Исходя из того, что Андраста говорила мне прошлой ночью, я предполагаю, что эти люди – феи.
Какой-то тан тащит меня прочь от Мерлина прежде, чем я успеваю ему ответить, и толкает в ряд вдоль внутреннего круга Стоунхенджа, вместе с другими сквайрами. Мы стоим напротив пяти танов в униформе. Я замечаю женщину с волосами, скрученными в жгуты-дреды, она одета в голубую тунику с вышитым на ней мечом. Рамеш уже говорил мне, что это униформа рыцарей. Значит, именно на нее я должна произвести впечатление.
Рейчел показывает на женщину в голубой тунике с гербом, изображающим глаз на красном фоне.
– Это Майси. Она капитан харкеров.
– Я слышал, что самые жуткие – венеуры, – замечает Рамеш. – Наверное, поэтому они ходят в черном.
Я смотрю в другую сторону, на мужчину в черной тунике, на бархате вышит белый ястреб. Я склонна согласиться с Рамешем, учитывая то, что лорд Элленби прошлой ночью именно одному из них приказал стереть мою память.
– Я еще не встречался с капитаном рыцарей, – продолжает Рамеш. – Ох, я очень, очень, очень надеюсь, что понравлюсь ему.
– Ему? – спрашиваю я, поглядывая на женщину с дредами на голове.
– О, Эмори, вон та, не капитан. Судя по всему, настоящий капитан уже несколько месяцев отсутствует.
– Почему? – спрашивает кто-то, наклоняясь к Рамешу.
– Никто не знает, – тоном заговорщика отвечает Рамеш.
– Или никто не хочет нам говорить, – замечает Олли.
Я оглядываюсь на Эмори. Каким бы интересным ни казалось отсутствие капитана рыцарей, его здесь нет. А Эмори есть.
– Итак, – говорю я, – теперь я знаю, что люди в зеленом с золотым пером – рееви, но кто вон те ребята?
– Те, что в белом, со змеей вокруг жезла? Это аптекари.
Рейчел начинает что-то говорить, но тут общее внимание привлекает лорд Элленби, и мы все умолкаем.
– Сквайры! – гудит лорд Элленби. – Добро пожаловать в Стоунхендж.
– Он немножко не такой, как та бледная копия, которую вы знаете в Итхре, – скалит зубы Мерлин. – Тот Стоунхендж построен всего лишь людьми. А этот придуман мной и такими, как я.
Мерлин выходит вперед, и то же делает женщина, похожая на сказочную принцессу. Лиф ее платья украшен живыми цветами, а длинная юбка спадает к земле волнами шелка и шифона. Из-под подола выглядывает белая туфелька без задника. Длинные, розовые с золотом волосы женщины распущены, и только они и прикрывают ее плечи. Она разводит руки – и между ними собираются инспайры. Люди вокруг меня ахают, когда искры света начинают танцевать в воздухе и наконец образуют арфу.
– Невероятно… – шепчет Рамеш.
Женщина открывает рот, и мне уже не до ответа.
Ее высокий голос как будто исходит не только из горла, он рождается прямо в воздухе вокруг нас, из костей за нашими спинами, из моей собственной груди. Слова звучат тихо, но они вплетаются в мои мысли.
– Эта история , – произносит голос, – о феях, о первых людях, о той нити, что связывает нас …
Это не совсем песня. В ней отсутствует различимая мелодия, нет рефренов. Но это и не обычный рассказ. Пока женщина поет-говорит, в моей голове вспыхивают картины, словно сон наяву.
– В самом начале , – говорит женщина, – мы скрывались в тенях вашего воображения. Мы были единственными эфемерными творениями инспайров в молодом мире Аннуна. Но когда вы рассказывали первые истории, сидя у костров или рисуя на стенах пещер, вы делали нас сильнее. Вы приходили в Аннун, и мы показывались вам, вкладывали наши жизни в ваше сознание, и, когда вы просыпались, вы принимали наши истории за свои собственные и делали нас еще сильнее. Великие сказки рассказывали вы – об охотах, королевском достоинстве, любви и предательстве. И таким образом нас сделали бессмертными. Отчасти мы люди, отчасти инспайры. И мы не можем умереть до тех пор, пока о нас рассказывают истории .
В начале нас было пятеро. Первым был Отец, вы знаете его как Мерлина. Но у него есть и другие имена: Один, Зевс и Баба-яга .
Вторым был трикстер : Пак и Локи , Койот и Ананси . Третьим и четвертым были воины-близнецы, вон они .
Женщина машет рукой в сторону Андрасты и ее рыжеволосого спутника, и те в ответ склоняют голову.
– Их звали Афина и Арес, Баст и Гор , Ниррити и Мангала , Боудикка и Спартак. Я – пятая. Я муза и мадонна, и у меня много имен. Вы можете звать меня Нимуэ , хотя другие знают меня как Муджаджи и Исиду , Афродиту и Офелию. Наших имен становится больше по мере того, как вы добавляете нас в свои сказки, и каждый раз, когда вы даете нам новое имя, мы становимся еще сильнее. Вы дарите нам бессмертие .
Я смотрю на Андрасту и начинаю видеть разные обличья, которые она принимала за тысячи лет. Я не понимаю, как это происходит и видит ли это кто-нибудь еще, но она как будто меняет форму у меня на глазах, как тени на речной глади. Я вижу ее в одном главном облике – женщина-воин огромного умения и ума, – но вижу также и множество других женщин-воинов: безжалостную королеву и девочку-рабыню, которая учит сестру писать на пыли под их скованными ногами. Душой они – одна и та же женщина, хотя их истории очень разнятся. Я и на поющую женщину смотрю так же и вижу сразу и юную девушку, рыдающую по утраченной любви, и гордую женщину, обнаженную, беременную, с презрением смотрящую на своих почитателей.
А песня-речь продолжается.
– Со временем мы стали для вас богами и богинями. Вы приносили себя в жертву на алтарях, предлагали нам свои души в обмен на каплю благосклонности. И вам этого было мало. Вы желали пробить стену между этим миром и Итхром. Долгие века человечество трудилось над тем, чтобы построить такой переход, но этого не случалось до тех пор, пока мы, феи, не приложили свои силы к тому, чтобы разрушить барьер. Много тысяч лет спустя, когда те, кто строил эти ворота, давно обратились в прах, появился человек, способный править обоими мирами, и звали его Артуром. Это он создал танов, он умолил нас выбрать из множества человеческих существ горстку таких, кто смог бы защищать человечество от его собственного воображения. Но хотя Артур, предатель Аннуна, Великий Предатель, желал бы уничтожить нас, фей, мы выстояли. И теперь каждый год, в то время когда притяжение Аннуна сильнее всего, мы призываем лучших из вашего рода. И вот вы здесь. А теперь ваша очередь начать свои истории .
Песня-речь заканчивается. Сначала я даже не замечаю, что Нимуэ уже молчит, потому что власть этой музыки продолжает держать меня. Песня впитывается в мое тело, как воспоминание о сказке на ночь, знакомой, красивой, полной скрытой тьмы. Рамеш слегка встряхивается, а девушка по другую сторону от меня не в силах перестать моргать. Мы приходим в себя.
– Испытание для всех разное, – говорит лорд Элленби. – Это может быть нечто тяжелое, но наберитесь терпения, доверьтесь своим инстинктам, и все будет в порядке.
– О боже, о боже, о боже, – шепчет Рейчел.
– И вот еще что, – продолжает лорд Элленби. – Вы не сможете видеть нас, но мы вас будем видеть. Не забывайте об этом.
– Дети допускаются только с родителями, – бормочет Олли, вызывая хихиканье свиты.
– Верно, мистер Кинг, – кивает лорд Элленби. – Но вы теперь знаете, что кошмары могут убивать. И вам предстоит встретиться с худшим из ваших кошмаров. С чем-то таким, о чем вам следует подумать прежде, чем отпускать шуточки.
Это стирает с лица Олли самоуверенную ухмылку.
– Готовьте ваше оружие, – говорит лорд Элленби.
Стоп, разве я что-то пропустила? Может, где-то лежит груда мушкетов, и я должна была прихватить один по пути сюда? Потом я вижу, как все достают совершенно разные предметы, и понимаю, что он имел в виду мой кулон. Я достаю из кармана сломанное украшение. Меня одолевают сомнения. Если мне предстоит оказаться в ситуации, где речь пойдет о жизни или смерти, как я смогу защититься вот этим?
Я бросаю косой взгляд на Олли. Могу поспорить, его оружие куда более полезное, чем кулон. А он сжимает в руке пару разрисованных деревянных кружочков – моя работа, подарок ему на Рождество годы назад. Я тогда изучала эпоху Регентства в искусстве и была одержима портретами в профиль. Олли и папа постоянно вертелись, позируя мне. И теперь Олли держит результат моих трудов: в одной руке – его собственный профиль, в другой – портрет папы, причем растрепанная борода выписана во всех подробностях. Я просто поверить не могу, что Олли выбрал нечто такое, к чему я не просто прикасалась, а что сделала своими руками. Нет, решаю я, это потому, что на портретах он сам и папа. Ко мне это не имеет отношения.
Феи становятся вокруг белого алтаря в центре Стоунхенджа. Андраста улыбается мне, проходя мимо.
– Ты ее знаешь? – спрашивает Рейчел.
– Конечно. Сколько себя помню, – отвечаю я, пытаясь изобразить приемлемое самодовольство.
– Пусть первой выйдет девица Горлойс, – злобно ухмыляется Мерлин. – Та, что не избрана.
– О чем это он? – шепчет кто-то.
– Это он о моей сестре, – хихикает Олли.
– Ферн? – окликает лорд Элленби.
– Конечно, – киваю я.
Мерлин ждет меня рядом с алтарем. Я помню слова Нимуэ о жертвах и гадаю, не собираются ли они бросить меня на тот камень, как козу, которой намерены перерезать горло. Подавленная, я дрожу, и от этого становится лишь хуже, когда лорд Элленби наклоняется ко мне:
– Нужна храбрость, чтобы разговаривать со мной так, как ты вчера, Ферн. Это сулит хорошее, да?
Потом он отступает назад – и я остаюсь наедине с мерзким старикашкой.
– Оружие, девица? – спрашивает Мерлин.
Я показываю ему кулон. И невольно оглядываюсь на Олли. Он неотрывно смотрит на украшение. Хорошо. Если я буду убита в этом Испытании из-за глупого подарка моего глупого брата, надеюсь, он умрет от стыда.
Мерлин с неожиданной силой поднимает меня на алтарь. Его белая поверхность покрыта красными полосами. «Ладно, значит, это кровь», – думаю я, чувствуя, как из моего горла вырывается истерический смех.
Феи, что теперь окружают меня, раскидывают руки и закрывают глаза, как будто входя в некий транс. Все это очень по-язычески. И вдруг воздух кажется насыщенным электричеством.
Мерлин хватает меня за левую руку, а другую свою руку вскидывает вверх. Инспайры вокруг нас скручиваются в длинное лезвие без рукоятки. Я пытаюсь вырвать руку, но хватка у Мерлина железная.
– Никогда не слыхала о кровавой клятве, девица?
Мерлин похлопывает по моему кулаку ножом, чтобы я раскрыла ладонь.
– Ни за что, – говорю я.
Дело не в том, что я не желаю чувствовать боль, – если честно, мне и похуже доводилось, – я просто не настолько глупа, чтобы добровольно ей поддаться.
Вмешивается лорд Элленби:
– Если ты не сделаешь этого, то не сможешь пройти Испытание.
Вот дерьмо. Я широко раскрываю ладонь. Ладно, это ведь просто сон в конце дня. Но, несмотря на то что говорил лорд Элленби, может ли болеть порез, нанесенный во сне?
Мерлин опускает лезвие, и на металле вспыхивает солнце.
Выясняется, что на самом деле это очень больно. Нож настолько острый, что впивается в мою ладонь как проволока для резки сыра. Я подавляю желание отдернуть руку. Я не хочу проявлять хоть какую-то слабость. И вместо этого рассматриваю порез. Сквозь кровь я различаю что-то белое и понимаю, что это должна быть кость. Меня тошнит.
– Вот так, девица, – слышу я отдаленный голос Мерлина. – Пусть льется.
У меня гудит в ушах. Кровь завораживает. Я поворачиваю ладонь так и эдак, наблюдая за тем, как алый сироп скапливается в ране. Потом он выливается и ползет по ладони, обвивается вокруг моего запястья. Некоторое промедление – и наконец первая капля падает на алтарь.
Сначала мне кажется, что я вдруг оглохла. Я не замечала шума в отдалении – бормотания сквайров, пения птиц, гула ветра, – пока он не исчез. Впрочем, и Мерлин тоже исчез. Вообще-то, я вдруг оказалась в полном одиночестве. Это как раз то, о чем говорил Элленби: я не смогу никого видеть, но, похоже, они видят меня. Я стараюсь собраться с силами и широко раскидываю руки. А потом осторожно кашляю, проверяя, и выясняю, что не оглохла; просто звуки заглушило пространство вокруг меня. Это напоминает мне о том ощущении, которое я испытываю, когда в Лондоне идет снег, когда нечто мирное наполняет воздух.
Кровь быстро капает с моей ладони. Она не собирается лужицей на алтаре, а расползается по нему. Я предполагаю, что должна сойти с него, но я испугана. Я не знаю, что может произойти, если я это сделаю. Потом кровь просачивается в подошвы моих кроссовок. Через мгновение вокруг них начинает клубиться ароматный дымок. И в нем вспыхивают картины. Семилетний Олли дает мне изюм из своего мороженого. Клемми при нашей первой встрече обнимает меня уж слишком энергично. Дженни рассматривает меня, стоя на другой стороне площадки для игр. И именно ее лицо и лицо Олли возникают снова и снова. Дженни, Олли, Дженни, Олли, Дженни – а потом она вдруг стоит прямо передо мной, висит в воздухе, ее глаза совсем рядом с моими.
– Привет, ведьма, – злобно шипит она.

12

Я падаю с алтаря. И как только мои руки касаются земли, я уже не на ярком солнечном свете и не на травяном ковре. Я снова в Уонстед-Флэтс, и стоит ночь. Прежняя паника наполняет меня. Я точно знаю, что случится сейчас. Веревки затянутся вокруг меня, держа у дерева, а потом загорится огонь. Если честно, я в бешенстве на саму себя из-за того, что ввязалась в нечто столь очевидное. И еще больше злюсь на себя потому, что до сих пор каменею при мысли обо всем этом. Память о пламени слишком жива, хотя прошел год.
Появляются веревки. Они обвиваются вокруг моих рук, вокруг талии, вокруг ног, их гораздо больше, чем было в день настоящего события. «Это действительно происходит, – думаю я. – Если ты умираешь в этом мире, ты и в реальном мире тоже умираешь». Но на этот раз рядом нет Андрасты, чтобы помочь мне.
Я могу лишь шевелить кистями рук, но они слишком сильно дрожат, так что пользы никакой. Кулон скользит в моих пальцах. Я едва не теряю его, но в последний момент подхватываю пальцем цепочку. Это ведь вроде как мое оружие. И как, черт побери, я могу защититься кулоном от яростного огня?
Как по сигналу, Дженни чиркает спичкой у моих ног. В воздухе вокруг меня взлетают листья, лишь для того, чтобы тут же сгореть в языках пламени. Жар подбирается к моим кроссовкам, ища слабое место. Я не хочу кричать. Не хочу. Десятки людей наблюдают за тем, как я это выдержу. Я не намерена доставлять им удовольствие, показывая, насколько я испугана.
Думай, Ферн.  Единственный шанс выжить – понять, как использовать медальон. Огонь мешает мне сосредоточиться. Он уже пробирается сквозь кроссовки и ползет вверх по ногам. Где-то неподалеку кто-то стонет от боли. Низкое «ууххх…». Потом я осознаю, что это я сама. Я наматываю цепочку на пальцы, пока серебряный полумесяц не врезается мне в ладонь. Укол помогает мне сосредоточиться. Я думаю о лезвии, сотворенном Мерлином, и гадаю, могу ли я сделать то же самое. Я представляю острый клинок и крепкую рукоятку. Что-то вроде бы мелькает в глубине моего сознания. Какая-то боль, мгновенный острый приступ боли в мозгу, которая тут же будто выскальзывает из головы, проходит по плечу и вниз по руке. Мои пальцы дергаются, я снова чуть не теряю кулон. Искры летят с кожи на металл.
Цепочка мгновенно разогревается, она горячее, чем огонь, пожирающий мои ноги. Она дергается в моих пальцах, как кузнечик, пытающийся сбежать. И растет, растет, пока в моих руках уже не кулон, а нечто мягкое. Маленькая сумка. Вовсе не полезный нож, на который я надеялась. Но сумочка слишком тяжела, чтобы оказаться пустой.
Пламя уже добралось до моих бедер. Я больше не чувствую ног. То, что лежит в сумке, тихо звенит. Мне приходится двигаться очень осторожно, я не могу позволить себе упустить сумку. Я сую внутрь один палец. На ощупь там что-то вроде мраморных шариков. Я осторожно поднимаю один вверх.
Сквозь дым я слышу крик и теряю концентрацию. Один из шариков выскальзывает из сумки, мне его не поймать, и он падает на землю.
Оглушающий удар, как в огромный басовый барабан, стирает все остальные звуки. Дым вокруг меня сгущается, но жар ослабевает. Когда дым рассеивается, я вижу, что костер погас. И остатки дыма пахнут как только что скошенная трава. Что бы там ни вывалилось из этой сумки, оно явно погасило пламя.
Прежде чем я начинаю радоваться, обжигающий жар снова взрывается в моей ладони. В ней образуется нечто твердое и прохладное. Рукоятка. Наверное, это как раз тот нож, который я просила, и появился он в нужный момент. Неловко изогнув запястье, я умудряюсь перерезать веревки, что удерживают меня. Еще несколько взмахов – и я свободна. Я шагаю из ночи на яркий солнечный свет. Уонстед-Флэтс исчез, я снова в поросшем травой кругу, алтарь невинно стоит в нескольких метрах от меня.
Я прошла проверку. Вместо того чтобы положиться на Андрасту, я спаслась сама. Нет больше девицы в беде. Эта новая, изменившаяся Ферн добыла нож и гасящий огонь мрамор, и она не побоялась воспользоваться ими.
Это невероятно. Может, я и сплю, но чувствую себя куда более бодрой, чем когда-либо прежде. И дрожь в моих руках – это уже не страх, это возбуждение. Мне хочется снова это сделать. Ощутить силу моих мыслей, протекающих по моему телу и меняющих все вокруг меня.
Я сосредоточиваюсь на своем новом оружии. Это не нож, это изогнутый меч, он сделан из тусклого, покрытого пятнами серебра. Кожаный эфес выложен поблекшей золотой проволокой. Он похож на то, что могло быть найдено в каком-нибудь древнем захоронении. В сумке всего два мраморных шарика. В каждый вставлен бриллиант. Они напоминают мне о крошечных звездочках на моем кулоне. Погоди-ка… это и есть  звезды с моего кулона. А серебряная цепочка, что стягивает сумку, выглядит точно так же, как цепочка кулона. А это значит… изогнутый меч имеет форму полумесяца. Действительно оружие!
Засунув сумочку в карман и сжимая в руке ятаган, я жду новой иллюзии. В крови бушует адреналин, но постепенно во мне всплывает и другое чувство. Разочарование. Да, огонь – худший из моих страхов, но, если подумать, все это выглядит немножко… просто.
– Какой симпатичный меч, – шепчет мне в ухо голос Дженни. – Интересно, каково это – знать, что я намерена убить тебя им?
Я резко оборачиваюсь. Дженни усмехается, глядя на меня, и она не одна. Я лишь мельком замечаю его лицо перед тем, как осознаю, что он делает, и пригибаюсь к земле. Что-то свистит над моей головой и падает на алтарь. Зазубренный диск. Не только Дженни пытается меня убить. Олли тоже. Спасибо тебе, подсознание. Всегда возвращаешь меня назад.
Я выпрямляюсь. Олли за спиной Дженни хватает другой зазубренный диск.
– Ты мог побить меня дома, но здесь ничего не выйдет! – говорю я видению, взвешивая в руке меч.
Олли что-то отвечает, но я не слушаю. Я непроницаема для слов, и я вооружена против них. Ну же. Давай. Мой первый удар отшвыривает Дженни с дороги, второй приходится по руке Олли.
– Сука! – кричит он, зажимая рану.
Ну да, попробуй на вкус собственное лекарство .
Он уклоняется от моего второго взмаха. Меч, возможно, и создан специально для меня, но я управляюсь с ним неловко. Мои руки привыкли рисовать, а не бить кого-то острием меча в грудь.
– Не слишком ты хороший боец, а, ведьма? – мурлычет Дженни. – Тебе кто-нибудь говорил, что тебе здесь не место?
Она не спеша идет ко мне. И по мере того, как она приближается, ее ногти растут и растут, и каждый превращается в копье. Я шагаю ей навстречу, пытаясь почувствовать естественное движение ятагана, позволить ему направлять мою руку под правильным углом. Дженни пригибается и раскачивается, ее когти нацелены в меня. Мы словно танцуем, все трое, делая пируэты и кланяясь, расходимся и разворачиваемся от одного партнера к другому, пока движения моего ятагана не завладевают моим телом и я совершенно перестаю видеть, с кем сражаюсь. Я захвачена моментом. Я подвижна. Я…
Когти Дженни скребут по моему лицу, и я спотыкаюсь и отбрасываю ятаган в сторону, чтобы не упасть на него. Я пытаюсь встать на ноги, но ятаган лежит слишком далеко.
– Спать пора! – ухмыляется Дженни.
Она скалит зубы и прыгает ко мне.
Не задумываясь, я перекатываюсь, чтобы схватить ятаган и поднять его вверх, к ее животу. Миг сопротивления – а потом клинок погружается в ее тело, словно оно сделано из желе.
– Ведьма! – выплевывает Дженни и рассыпается, превращаясь в инспайров.
Шипение ее последнего слова висит передо мной.
Я не могу задумываться над тем фактом, что только что кого-то убила, пусть даже не настоящего. Не сейчас. Олли все еще здесь, он на другой стороне площадки, держится за раненую руку. Я пытаюсь угадать, что может чувствовать настоящий Олли, наблюдая за этим.
Мы снова кружим друг возле друга, нереальный Олли и реальная Ферн, испытывая решимость друг друга. Его рука почти незаметно сжимается на диске. Я не жду, когда Олли метнет его. Бросаясь к нему, я замахиваюсь клинком. Может, я и не слишком ловко им владею, но, если просто махать ятаганом в правильном направлении, можно выиграть несколько очков. Олли блокирует мой первый удар, потом второй, третий…
– Ферн… – начинает он, но я не намерена слушать его насмешки.
Мы не дома, где я ничего не могу сделать, чтобы заставить его заткнуться. Я просто яростно размахиваю клинком, не желая позволить ему атаковать. Я в бешенстве, и мне это нравится. Из-под страха вырвалась чистая свобода. Но в глубине сознания я чувствую, что здесь что-то не так. Олли даже не пытается напасть на меня.
– Почему ты не бьешься? – кричу я.
На этот раз я задеваю его ногу. Олли испускает бешеный рев и швыряет в меня свой диск. Острая боль пронзает мою грудь. Я прижимаю к ней ладонь и ощущаю кровь. Ну вот, теперь в мире все встало на свои места.
Мы продолжаем.
Воздух вокруг нас превращается в сплошной вихрь металла и тяжелого дыхания. Я совершенно теряю способность думать, представление о правильном и неправильном, о какой-то стратегии. Я позволяю ятагану вести меня в схватке. Я побеждаю, в том нет сомнений, но на самом деле это меня беспокоит. Я знаю, на что способен реальный Олли, так почему же мое воображение заставляет вот эту его версию поддаваться ударам? И почему этого Олли из кошмарного сна так затормаживают раны?
Когда Олли оказывается прижатым к алтарю, приведшему меня сюда, я знаю, что не могу проявить милосердие. Я его победила. Я должна ударить. Сейчас. Сделай это немедленно.
Мы смотрим друг на друга. Олли приподнял диск, защищаясь, его грудь тяжело вздымается от усилий и боли. Я крепко сжимаю рукоять ятагана, но не поднимаю его. Истина пробивается ко мне, как свет сквозь туман.
– Ты настоящий!
– Додумалась, гений.
В моей голове вихрем проносятся вопросы. Соблазнительная возможность. Я могла бы убить его сейчас. Папа никогда не узнал бы, что это сделала я; он просто нашел бы Олли остывшим в его кровати. Воображение вспыхивает на мгновение, потом разваливается. Я отступаю назад, внезапно чувствуя полное изнеможение.
– Наверное, приятно, – говорит Олли, – чувствовать себя праведником, убивая кого-то.
– У меня, по крайней мере, была причина. А вот что насчет тебя?
Когда Олли выпрямляется, весь покрытый грязью и кровью, снаружи в каменный круг проникает звук. Крики. Громкие голоса. Потом я вижу их: Мерлина, лорда Элленби, других сквайров.
– Я думала, это мое Испытание, – глупо говорю я, когда к нам подходят Мерлин и лорд Элленби. – А он-то что тут делает?
– Хороший вопрос, – кивает лорд Элленби. – Твой брат умудрился прорваться сюда.
– Хотел удостовериться, что кошмары сделают свое дело? – спрашиваю я у Олли.
Он пожимает плечами:
– Что-то вроде того.
Мерлин тычет меня в живот, потом пихает Олли.
– Да, конечно, – бормочет он. – Они же высижены из одного яйца.
– Простите? – Я смотрю на него.
– Близнецы. Из этого следует, что им необходимо пройти Испытание вместе. Я однажды уже видел такое. Но в том случае они сражались бок о бок, а вот вы, – он пристально смотрит на Олли, – вы – проверка друг друга. Да. Теперь вижу. В этом, безусловно, есть смысл.
– Вот как? – говорит Олли, он явно категорически отвергает такую возможность, как и я чувствую отвращение при мысли, что мы что-то разделяем.
– Уж точно не так, – заявляю я.
– Вы боитесь одного и того же, – говорит Мерлин. – И вы боитесь друг друга. Но один страх вы должны победить вместе, а другой – каждый должен одолеть сам. Вы прошли оба экзамена.
Прежде чем я начинаю разгадывать загадку Мерлина, вперед выходит лорд Элленби.
– Как бы то ни было, думаю, мы получили ответ, не так ли, милорд?
– Да. Да. Думаю, так.
– Ваше оружие все сказало, – говорит лорд Элленби. – Ятаган и пара чакрамов. Вы оба станете рыцарями.
Мне хочется прыгать на месте, непристойно визжать, впервые в жизни мне нравится мысль о том, чтобы обнять кого-то. Я смотрю в сторону Андрасты, но она и остальные феи еще погружены в глубокий транс. Мне приходится довольствоваться тем, что я обмениваюсь взглядом с Олли. Лорд Элленби пожимает нам руки и выводит нас из круга. Я следом за Олли подхожу к Эмори. Сквайры хлопают в ладоши. Рамеш кричит:
– Блестяще, Олли! Отлично, Ферн!
Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не закатить глаза. Какой же он милый парень – и совершенно безнадежен…
Эмори сжимает мою руку и осторожно улыбается.
– Рада вас принять, – говорит она. – Мне раньше никогда не приходилось иметь дело с близнецами. Да уж, схватка была что надо. Братская любовь, а?
– Ну да.
Я не слишком понимаю, к чему она ведет, потому что сарказма в ее голосе не слышно.
– Не беспокойся, я уже привыкла к тому, что Олли пытается меня убить.
– Что? – Эмори теряется. – Убить тебя? С того места, где я стояла, похоже было, скорее, на то, что твой брат пытается тебя спасти.

13

У меня нет времени подумать над словами Эмори, да мне и не хочется. Она ошибается насчет Олли. Он всех их одурачил, заставил думать, что он благороден, – точно так же как заморочил голову папе. И я прогоняю щекочущую мысль о том, что Эмори, возможно, права. Прямо сейчас передо мной лежит целый новый мир, который мне предстоит познать, и я должна сосредоточиться именно на этом.
В нашу первую ночь нам устроили быструю экскурсию по замку. Мы прошли по галерее мимо длинного ряда письменных столов харкеров, где теперь обосновалась Рейчел, и вышли в сад, где аптекари выращивали целебные травы. Наверху, на террасах, окружавших купол, мы увидели других харкеров, которые стояли на страже, наблюдая за Аннуном и сообщая об активности ночных кошмаров коллегам на нижних этажах. Потом мы стремительно спустились на нижние уровни. Цоколь замка разделен на две половины, и между ними – маленький двор, где рееви заботятся о правильной работе огромного портала, что перенес нас в Стоунхендж. По одну сторону от него – темницы, а по другую – архивы, и потайная дверь между деревянными панелями открывается к бесконечным рядам книжных стеллажей.
– Мы все держим здесь, – сообщает нам один из проводников-рееви. – Это подлинная история танов, от их возникновения до нынешнего дня.
После экскурсии нас отправляют в гардеробную, где мы должны получить униформу. Глядя снаружи на скромную деревянную дверцу, втиснутую в темный угол южного крыла, было бы простительно подумать, что слово «гардероб» уж слишком величественно для того, что скрывается за ней. Однако самое удивительное в Аннуне как раз то, что здесь не применимы обычные законы физики, потому что этот гардероб – самое роскошное из всего, что только можно вообразить. Пусть в нем нет окон, но потолки высотой в три человеческих роста избавляют от клаустрофобии. Каждая стена скрыта за полками и вешалками, и все это загружено роскошными тканями, которые так и хочется погладить. Красные шелка харкеров; черный бархат для венеуров; тонкий белый лен для аптекарей; и мягкая зеленая шерсть для рееви. На сводчатом потолке висят шлемы всех видов и форм, они позвякивают, как колокольчики.
Явно куда-то спешащий рееви передает мне узел с одеждой и отводит к кабинкам для переодевания. Я уединяюсь в той, что в углу, и задергиваю занавески. Ткань занавесок зеркальная изнутри, и хотя это зеркало волнистое, мое отражение не искажается. На одной стене – полки с разными аксессуарами, вроде кошелей и головных платков. У другой стены – шезлонг.
Стараясь не смотреть в зеркало, я снимаю свою обычную одежду и кладу униформу рыцаря на шезлонг.
Кожаные легинсы в обтяжку – это первое. К счастью, они не жесткие и не жмут, кожа мягкая, так что они ощущаются как нечто среднее между любимыми джинсами и шелковыми колготками. За ними следует кольчуга с длинными рукавами, настолько легкая, что я почти не чувствую ее веса. Она подбита тонким слоем шерстяной ткани, которая явно соткана из снежных равнин Аннуна и предназначена для того, чтобы регулировать температуру моего тела. Крепкие башмаки – поверх легинсов, их низкие каблуки наверняка подходят для езды верхом. Форму завершает хлопковая туника рыцаря, ярко-синяя, с вышитой на ней эмблемой – меч на фоне круга.
Я смотрю на себя. И впервые в жизни мне нравится то, что я вижу. Пояс, на котором висят мой ятаган и сумочка с мраморными шариками, тяжело давит на бедра. Мою фигуру не назовешь женственной, но пояс создает иллюзию, что у меня есть талия. Кожаная лента удерживает волосы в низком узле, не давая им падать на лицо, это практично, но в реальной жизни я никогда и не думала о таком, я всегда использовала волосы как завесу, чтобы скрыть глаза и шрам. В Итхре вся моя одежда выбиралась из соображений удобства, доступности по цене и возможности замаскироваться, если мне хочется затеряться где-нибудь на заднем плане. Одежда, в которой можно хорошо выглядеть и хорошо себя чувствовать, – это для других. Но не здесь. В Аннуне я, может, и не хорошенькая, но потрясающая. Здесь я выгляжу уверенной, суровой. И из-за того, что я это вижу, я почти и чувствую то же самое.
«Действительно женщина-воин», – думаю я, припоминая слова Андрасты.
Мне ужасно хочется показать ей, какая я теперь, увидеть ее горделивую улыбку. Андраста – единственный человек, которого я позволяю себе воспринимать как друга, но в ту ночь, когда она привела меня в Аннун, она дала понять, что я не смогу видеть ее часто. И я вдруг чувствую себя очень одинокой.
Когда я покидаю безопасное пространство кабинки для переодевания, из своей кабинки выходит Олли. В униформе он выглядит старше своих пятнадцати лет. Сначала он не замечает меня, так что у меня есть мгновение, чтобы удивиться мрачному выражению его лица, – но тут он поворачивается ко мне, и с его лица исчезают все эмоции.
– Ты прямо на человека стала похожа, – говорит он.
– И ты тоже, – отвечаю я.
Униформа дает нам право войти в палату рыцарей – длинное узкое пространство в задней части центрального холла замка. Там нет окон, только одно огромное отверстие в потолке пропускает солнечные и лунные лучи в центр помещения. Скамьи с подушками и кресла с высокими спинками выстроились вдоль стен под изображениями прежних рыцарей. Каждому из нас выделен шкафчик, где мы можем держать свои вещи. Но эти шкафчики не стоят в ряд вдоль стен, как в школе. Они находятся в неожиданных местах. Олли досталось потайное отделение внутри огромного письменного бюро. Я получила освещенный свечами альков, который появляется, когда я нажимаю ладонью на левую сторону камина.
«Хотелось бы мне знать, где мамин шкафчик», – думаю я, наблюдая за тем, как новые рыцари весело открывают свои шкафчики. Воспринимала ли мама все это спокойно, как пытаюсь делать я? Или визжала от волнения, как Рамеш?
По комнате расставлены столы, каждый украшен какой-то картой, и на всех стоят статуэтки. Райф, всадник, который помог мне несколько ночей назад, показывает нам, как из фигурок можно строить на картах боевые формирования. На одних изображены большие открытые пространства, на других – путаница улиц или сложные многоэтажные здания. Рамеш тут же бросается к столам, вовлекая в игру других сквайров. Поначалу Олли держится в стороне, как и я, но потом Рамеш просит его помочь выстроить модель боя, и вскоре уже они болтают, как обретшие друг друга братья. Рамеш и кое-кто из сквайров пытаются применить ту же тактику и ко мне, но я сделана из материала покрепче и лишь вежливо качаю головой, когда меня зовут присоединиться. То, чем они занимаются, – это не учеба, это выстраивание связей, а меня это совершенно не интересует.
Но нам недолго позволено расслабляться. В ту же самую ночь один из рееви тихо входит в комнату и вешает чистый холст справа от двери. Мы собираемся перед ним, и он прижимает к ткани ладонь. И от этой точки начинают проступать слова, подобно тому как проступает венозный рисунок, если ввести краситель в сосуды.
– Это расписание ваших тренировок на следующие несколько месяцев, – сообщает рееви. – До тех пор пока вы не закончите обучение до Остары и не начнете свои первые настоящие патрулирования.
– А что такое Остара, когда мы дома? – спрашивает Олли.
– Весеннее равноденствие. Ближе к концу марта.
– Но до него еще много месяцев! – жалобно восклицает Рамеш.
– А вы думаете, что достаточно просто попасть сюда – и можно сразу, без подготовки, одолевать кошмары? Ну что ж. – Рееви пожимает плечами. – Это будут не мои похороны.
После того как он уходит, ворчание продолжается.
– Я и на школьное расписание трачу достаточно времени, а теперь еще и по ночам? – бормочет Рамеш.
Рыжеволосая девочка, которую я помню по Испытанию, проводит пальцем по буквам.
– А вы посмотрите-ка на это, – говорит она с сильным корнуоллским акцентом. – И не говорите мне, что это не намного интереснее школьных уроков.
– Ничто, что называется уроком, никогда не будет интересным, Феба! – заявляет Олли.
Среди его приятелей тут же разгорается спор.
Феба пожимает плечами, и я вдруг кое-что понимаю. На Испытании она заставила многих усмехаться, потому что вышла на арену, сжимая в руке какую-то старую игрушку. Но усмешки исчезли, когда игрушка превратилась в настоящего льва. Я слышу низкий рык и, оглянувшись, вижу ее льва в другом конце комнаты – Эмори почесывает ему живот. Я ловлю взгляд Фебы, и она улыбается мне, но я отворачиваюсь. Я пообещала себе, что не стану заводить здесь друзей. И ничего не изменится от того, что некоторые выглядят привлекательнее, чем я ожидала.
А насчет уроков Феба права. Каждая ночь делится на две части: одна – более традиционная, когда мы сидим, а наставники из других лоре рассказывают нам о разных вещах вроде права, истории и психологии, рыцарства, мифологии и символики. Мы узнаем о том, как таны из Тинтагеля поддерживают связь с танами в других частях страны, с замками, что разбросаны до самых Шотландских островов и дальнего западного побережья Ирландии. Учителя – все они таны, работающие неполную смену, – показывают нам разные типы кошмаров и то, как работает при этом сознание сновидцев. Они ведут нас на самый высокий купол Тинтагеля и показывают стаи кошмаров: гигантов, что пристроились между небоскребами Канэри-Уорфа, и львов, что рыскают на Трафальгарской площади, и бродячие, ревущие воплощения тех статуй, что стоят в Итхре. Они объясняют нам, как хитроумно ночные кошмары могут использовать тревоги сновидцев, принимая вид любимого человека, с которого кожа сходит как чешуя, обнажая скрытого внутри демона.
Другие уроки практические, и только для тех, кто стал рыцарем. Это уроки стратегии, владения оружием, акробатики и полета , черт побери! Я узнаю, как правильно управляться с моим ятаганом, хотя мои гасящие огонь мраморные шарики остаются в шкафчике в рыцарском зале; учитывая, что они одноразовые, мои учителя думают, что лучше приберечь оставшиеся два до тех пор, пока я не закончу обучение.
Но почти каждый урок в эти первые недели возвращает к одному и тому же – к инспайрам. Это конструктивный элемент Аннуна.
– Главное, что вы должны знать об инспайрах, – говорит наш учитель, усатый мужчина по имени мистер Блэйк, выводя нас однажды ночью на земли Тинтагеля, – так это то, что на вас им наср…
В группе кто-то нервно смеется.
– Вы меня слышали, – продолжает мистер Блэйк. – Инспайры заботятся о тех, кто их создал, то есть о сновидцах. А мы с вами находимся здесь в полном сознании, так что мы лишь отчасти можем использовать инспайров, чтобы изменить себя. – Он в качестве демонстрации уменьшается до размера тыквы. – Но мы не можем использовать их, чтобы изменить сны или кошмары. На это способны только сновидцы.
Веснушчатый мальчик рядом со мной хмурится, когда мистер Блэйк возвращается к своему обычному росту.
– А как насчет нашего Испытания?
– Да, неплохо, молодой человек. – Мистер Блэйк показывает на мальчика. – Ваше Испытание – исключение. Там действовали совсем другого рода твари. За этим кроется магия фей. Но в другой части Аннуна? Нет-нет-нет – это куда более мудрено.
Он отводит нас в дальнюю часть сада Тинтагеля и разбивает на группы. Олли оказывается вместе с Фебой и несколькими сквайрами, чьи имена я не потрудилась узнать. И похоже, они тут же объединяются вокруг Олли. Меня ставят вместе в Рамешем, который тут же начинает со всеми знакомиться. Я отхожу чуть в сторону, сосредоточиваясь на учителе и стараясь отделиться от остальных.
– Теперь, – говорит мистер Блэйк, вскидывая руку, чтобы привлечь наше внимание, – я хочу, чтобы вы подумали об инспайрах как о слоях почвы. – Он опускается на корточки и просеивает между пальцами верхний слой земли в цветочной клумбе. – Вот это – легкий слой, его взять просто, так? Но если вы пройдете глубже, вы увидите, что земля там более плотная. В нее труднее закопаться. Вам понадобится лопата. А еще глубже – и вы доберетесь до скальных пород, которые никому из нас не сдвинуть без помощи какого-нибудь крепкого приспособления. Вы следите за моей мыслью?
Мы киваем, гадая, к чему это он ведет.
– Инспайры похожи на эту почву, только инспайра тем труднее переместить или изменить, чем больше сновидцев воображают его. Это почти так же невозможно для нас, как проделать что-либо с Темзой – например, потому, что она построена из воображения миллионов сновидцев, которые помнят ее каждый на свой лад. А на другом конце спектра вы находите то, что сновидцы совсем не помнят. Подробности вроде материала и цвета. Вот там инспайры не держатся уже так крепко, они как верхний слой почвы.
Он протягивает каждой группе по лоскуту старой ткани. Я рассматриваю наш – это ничем не примечательный обрывок изношенной шерсти от униформы рееви.
– Для вас это будет труднее, чем для сновидцев, потому что они спят, их сознание отключено и они уже погрузились в свое воображение, – говорит мистер Блэйк, – но если вы сосредоточитесь, и сосредоточитесь как следует, у вас будет шанс. Попытайтесь, все вы. Берите лоскуты, и посмотрим, сможете ли вы изменить эти кусочки ткани.
В нашей группе все неуверенно переглядываются. Шерстяной лоскут болтается в руке Рамеша, выглядит он совершенно не вдохновляющее.
– Ну, наверное, я первый? – говорит Рамеш, и вся его бравада улетучивается.
Я остро ощущаю его уязвимость в этой ситуации. Дженни, Олли и их костер – вот из чего состоят кошмары, стоит только копнуть.
– Он сказал: сосредоточиться изо всех сил, – напоминаю я Рамешу. – Так что сделай вид, что нас тут нет.
Он кивает, закрывая глаза и крепко сжимая лоскут. Мы все смотрим на обрывок шерсти.
– И как он? – раздается у моего уха голос учителя, заставив всех нас подпрыгнуть.
Рамеш в испуге восклицает:
– Вот черт!
И роняет шерстяной лоскут.
– Ага, неплохо, парень! – говорит учитель. – Совсем неплохо для первой попытки.
Мы все таращимся на лоскут, который теперь не такой темный, как мох, а скорее… желтовато-зеленый. Я чуть не говорю: «И это все?» – но Рамеш в восторге. И оказывается, что легкое изменение цвета ткани – это самое большее, чего можно от нас ожидать. Некоторые в группе и этого не могут. Другие умудряются сделать лоскут немного светлее или темнее, на несколько оттенков. И мой страх растет по мере того, как я наблюдаю за этими попытками. Я не хочу делать это на глазах у всех. Если я не сумею, это будет доказательством того, что я не вправе здесь находиться. Наконец очередь доходит до меня, и лоскут теперь цвета зелени джунглей. И к этому времени у каждого уже есть совет для меня.
– Расслабься, глядя на него.
– Сосредоточься изо всех сил на том цвете, который хочешь получить.
– Нет, напрягись, как будто у тебя запор.
Я отхожу в сторону, пристально глядя на шерстяной лоскут в моих руках, и наконец это становится единственным, что я вижу. Ничего не происходит. Я закрываю глаза, пытаясь отсечь внимание от бормотания членов команды. А потом я слышу это.
– Эй, ребята, вы посмотрите. Она собирается убить тряпку взглядом.
Это голос Олли, достаточно тихий, чтобы звучать как слабый шепот, и достаточно громкий, чтобы его услышали все, кто неподалеку. Уже год прошел с тех пор, как мне приходилось схватываться с Олли в школе, но этот голос определенно лишает меня сил, потому что тут же как будто вся моя голова наполняется слезами. Они как будто вскипают в моем черепе. В середине лба внезапно возникает боль, словно кто-то пробил в нем дыру. Мои глаза все еще закрыты, но я ощущаю движение членов группы.
– Ну, ты явно с этим освоилась, да? – ворчит учитель.
Я открываю глаза.
Ткань в моей руке отчасти все такая же зеленая. Но зелень теперь вспыхивает меланхолической охрой и царственным пурпуром. Я в изумлении таращу глаза.
– Как ты это сделала? – спрашивает Рамеш, отбирая у меня лоскут и поднимая его выше к свету.
– Не знаю.
Мне трудно сдержать улыбку. Я не опозорилась. Когда остальные члены нашей группы собираются вокруг меня, передавая друг другу похожий на павлиний хвост лоскут, я чувствую, как Олли отходит в сторону. Но я не позволяю себе проводить его взглядом.

14

Моя способность перекрашивать случайные куски ткани в разные цвета в итоге не завоевала мне большой популярности. Остальным понадобилось совсем немного времени, чтобы тоже освоить искусство воздействовать на ткань силой мысли, это заняло всего несколько дней перед тем, как мы начали учиться куда более волнующим вещам. Мы долгие часы проводили на башнях с харкерами, издали наблюдая за рыцарями через специальные шлемы. Мы следили за тем, как разные рыцарские патрули – ланселоты, бедеверы, гэвейны, паломиды и дагонеты – движутся по Лондону, подобно шахматным фигуркам. Мы видели, как они хватают кошмары, что рождаются воображением какого-то отдельного сновидца, и те, что строились на протяжении многих десятилетий общими воспоминаниями, пока не стали частью ландшафта Аннуна.
Я впитывала все это. Поскольку я не стремилась заводить друзей, я сохраняла всю свою энергию для учебы. Свободное время в Аннуне я проводила, свернувшись в кресле рядом с книжными полками, читая и подслушивая разговоры опытных рыцарей, когда они обсуждали тактику и сравнивали патрульные заметки. Как-то я подслушиваю Райфа, только что вернувшегося из патруля с бедеверами, он потчует кого-то из сквайров историей о том, как таинственно отсутствующий капитан рыцарей Самсон однажды в одиночку вошел в дом, полный вампиров, и вскоре снова появился, исцарапанный и побитый, но победивший. Вампиры же, как выяснилось, были не только теми клыкастыми кровопийцами, какими я привыкла их считать, они могли принимать множество форм: стервятников, призраков, крыс и доппельгангеров – призрачных двойников.
– И как он это сделал? – спрашивает Рамеш.
– Никто не знает, – пожимает плечами Райф. – Он никогда не рассказывал.
Потом, в Итхре, я вспоминаю тайный ярлык, который наклеила мама на свой дневник, и начинаю заполнять собственную рыцарскую книгу всем, чему научилась и что узнала. Страницы вскоре испещрены диаграммами боевых построений. Я пишу о разных типах авентуров – людей, которые способны путешествовать по Аннуну в полном сознании: это таны вроде меня, но также ученые и мировые лидеры, а иногда и преступники. Я отмечаю, как понять разницу между порталом, который перенесет сновидца в другую часть Аннуна, и порталом, который вернет их назад в Итхр. Но самые интересные уроки – те, которые невозможно изложить вкратце. Раз в неделю мы отправляемся на вылазки за пределы стен Тинтагеля, вслед за патрулями. И эти уроки быстро становятся моими любимыми, и не только потому, что они позволяют увидеть Аннун, но и из-за моего товарища.
Этот товарищ – не человек. Это лошадь.
Когда нас в первый раз отправляют в конюшни, я полна дурных предчувствий. Я лишь один-единственный раз ездила верхом, на каникулах в Корнуолле, когда мне было восемь лет, и это кончилось тем, что я повисла на спине удиравшего коня, а папа скакал сзади, крича: «Не бойся, Ферни, я тебя спасу!» Поэтому мысль о том, чтобы патрулировать по большей части на конской спине, вызывала у меня некоторые опасения.
И не я одна нервничала.
– Почему мы не можем ездить на машинах? – стонал Рамеш. – Я ведь только здесь смог бы водить «астон-мартин», вместо того чтобы садиться на какого-то проклятого пони.
– Я бы предпочел «феррари», – вздыхает Олли. – Или «ламборгини».
Я тихо фыркаю.
– В некоторых сообществах танов имеются машины, – замечает кто-то из рыцарей.
– О-о-о, где? Может, я сумею убедить родителей переехать туда? – говорит Рамеш.
– В Америке пользуются машинами. А если тебе захочется перебраться в Горную Шотландию, получишь планер и воздушный шар.
– Я просто умираю от зависти. – Рамеш театрально заламывает руки.
– Интересно, а мне вообще дадут лошадь? – говорит Феба. – Или я могу просто ездить на Дональде?
– Если будешь ездить на своем льве, это определенно придаст тебе необычности, – замечает Олли.
– Это было бы досадно, – откликается Феба.
– Почему? – спрашивает Рамеш.
– Ну, я ведь не могу командовать Дональдом, так? Я предпочла бы выделиться тем, что я сама действительно сделала, а не тем, что я не в состоянии контролировать.
– Я тоже, – машинально произношу я и тут же замечаю, что улыбаюсь в ответ на мягкую улыбку Фебы.
Конюшни находятся на окраине земель замка, они встроены в стену. Большие квадратные проемы поддерживаются наверху деревянными балками. Внутри пахнет мочой и теплыми животными, они издают довольно приятные звуки. Поверх двери в каждое стойло высовывается любопытная ушастая голова, с огромными глазами, вся в шерсти.
– Идите сюда, все вы! – нетерпеливо зовет нас из глубины высокая загорелая женщина в твидовом жакете и брюках для верховой езды.
Она представляется нам как Элайн Дакр.
– Но вы можете звать меня мисс Ди.
Она говорит, словно лает. Как и другие учителя, мисс Ди – отставной тан, и, судя по отзывам, без нее Тинтагель просто не представить.
Следом за нами входит темноволосая девушка-рыцарь, и мисс Ди тут же набрасывается на нее:
– Наташа, ты опоздала. Бери Домино и убирайся с моих глаз! Ты подаешь дурной пример сквайрам.
Наташа усмехается:
– Сию минуту, мисс Ди.
В ее словах слышится легкий американский акцент. Наташа улыбается нам, выводя из стойла приземистую лошадь, окрашенную как далматинец.
– Вы здесь отлично повеселитесь, ребята.
– Не хочу быть слишком назойливым или что-то в этом роде, но какие тут наши? – спрашивает Рамеш.
– Первое, что вы должны вбить себе в головы, – это то, что лошади не ваши , – неодобрительно произносит мисс Ди. – Это сны, и видит их кто-то другой. И эти люди просто позволяют вам взять животных на время.
– Но если они сделаны из инспайров, разве они не могут в любой момент измениться или исчезнуть? – спрашивает Феба.
Ее лев, Дональд, стоит далеко от лошадей, но я слышу, как он мурлычет. Я мельком думаю, не сказать ли Фебе, что она привела его в такое место, которое для льва выглядит чем-то вроде буфета, где можно съесть все подряд.
– Только не эти, – отвечает мисс Ди. – Их поддерживает в этой форме воображение тех сновидцев, которые владеют этими лошадьми или раньше ими владели в Итхре. Вот, к примеру, Наташа. Пока ее друзья и учителя в Итхре помнят ее коня и то, как она его любила, ее приятель Домино всегда будет ждать ее здесь, даже если уже умер в Итхре.
Мы все оборачиваемся и успеваем заметить, как Наташа смачно целует большую слюнявую морду Домино. Ффу…
– Домино ей принадлежал и в реальной жизни? – спрашивает Феба.
– Лет четырнадцать, кажется. Это одна из самых удивительных вещей в Аннуне. Если вы можете кого-то помнить, вы никогда не утратите его здесь, даже если в Итхре его уже нет.
Рамеш стискивает кулаки и театрально прижимает их к вискам, словно говоря себе: «Соображай!» А я думаю о маме, гадая, жива ли она – на свой лад – где-то в этом мире. Меня пробирает дрожь то ли от предвкушения, то ли от волнения, то ли от страха – не знаю.
Несколько минут спустя мы уже выстроились перед стойлами. Мисс Ди одну за другой открывает двери, лошади выходят, чтобы присмотреться к нам. Надо сказать, это самое странное в мире свидание. Требуется совсем немного времени, чтобы горделивое существо с пятнами на белой шкуре проявило интерес к Олли. Конь обнюхивает его грудь и руки, потом наконец поднимает голову и тычется носом в нос моего брата.
– Отлично, – кивает мисс Ди. – Балиус, познакомься с Олли. Теперь, Олли, отведи Балиуса назад, в его стойло.
– То есть она просто проверяет, как лошади нас примут? – бормочет Рамеш.
Олли неловко отводит Балиуса прочь. Рамеша выбрало большое черное чудище, и Рамеш заявляет, что он выиграл «первый приз». Рыжевато-гнедая лошадка Фебы осторожно тычется носом в ее льва.
– Это не едят, Дональд! – говорит Феба.
Я улыбаюсь каждой лошади, что проходит мимо, не зная, не ждут ли от меня какой-нибудь взятки в виде кубика сахара или морковки. Несколько великолепных существ мельком обнюхивают меня, потом отходят к кому-нибудь другому, от кого, наверное, не пахнет отчаянием.
– Не беспокойтесь, – говорит мисс Ди тем из нас, кто еще не избран. – Каждый найдет свою пару. Связь между конем и всадником уникальна. Ваши личности должны дополнять друг друга.
За моей спиной раздается тихое ржание. Я резко оборачиваюсь. Существо, смотрящее на меня прекрасными оленьими глазами, поменьше ростом, чем другие лошади. Эта лошадь каштановой масти, кроме одной черной передней ноги, что создает впечатление, что она по забывчивости не сняла носок. Уши у нее большие, как у ослика, и она, похоже, не слишком с ними справляется.
– Ну надо же, посмотрите! – говорит мисс Ди. – Ллэмри здесь уже давно, но всадника у нее не было больше десяти лет. Я уж начала думать, что она сюда является просто за свежим сеном. – Мисс Ди всматривается в меня. – У меня особое отношение к Ллэмри. Ты Ферн, так? Обращайся с ней хорошо, ясно?
Я смотрю на Ллэмри и думаю, что это уж слишком сложное имя для такой милой маленькой лошадки. И, поддавшись порыву, целую ее в нос, как это недавно сделала Наташа. Это совсем не противно. Ее нос похож на бархатную подушечку.
– Привет, Ллэмри, – тихо говорю я, осторожно гладя ее шею.
Ллэмри поворачивает ко мне уши, и я таю.
Мы каждую ночь проводим какое-то время с нашими лошадьми, учимся запрягать их, а главное – учимся, как не падать с них. И я довольно скоро начинаю звать Ллэмри так, как, мне кажется, больше ей подходит, учитывая ее густую шерсть и смирную морду, – Лэм, Овечка. Поначалу Олли нравилось подшучивать над размерами Лэм.
– По крайней мере, тебе с нее падать невысоко.
Но, впрочем, последней смеюсь я, потому что Олли досталась не лошадь, а нечто. Когда он едва еще может пустить Балиуса ленивым галопом, мы с Лэм уже носимся по саду, обгоняя других лошадей, и легко перепрыгиваем через живые изгороди. Когда мисс Ди велит нам одолеть изгородь в три раза выше самой Лэм, мы справляемся со второй попытки.
– Беспрецедентно! – восклицает мисс Ди. – Твоя связь с Лэм уже поразительна, Ферн. Большинству рыцарей требуются месяцы, чтобы наладить хорошую связь с их скакунами и развить такую силу воображения, чтобы перенести их через эту изгородь.
Мое удовлетворение усиливается, когда Олли и остальные не могут сделать то же самое даже после множества попыток. Воспоминание о том, как Олли настолько преисполнился решимости победить меня, что перелетел через голову коня и рухнул прямо на изгородь, занимает особое место в моем сердце.
Когда я сажусь на Лэм, у меня возникает чувство, что мы с ней – единое существо. Мы доверяем друг другу. Лэм нужна мне, чтобы обрести скорость и высоту; я нужна ей, чтобы указывать направление и успокаивать. Но незатейливая дружба Лэм оставляет горьковатое послевкусие – она вынуждает меня остро осознавать мое одиночество. Я вижу, как мой брат заводит дружбу с другими сквайрами, плетет сеть взаимоотношений, – и стараюсь утешить себя тем, что у меня есть Лэм. Я уже поняла, что слишком неловка, чтобы объединиться с другими. И лучше даже не пробовать.
Потом однажды ночью, в перерыве между уроками стратегии и права, я замечаю, что Олли вместе с Рамешем стоит у колонн, по которым бесконечно ползут имена умерших. Я подбираюсь ближе.
– …Была рыцарем, – слышу я голос Олли. – Думаю, она погибла, исполняя свой долг…
Во мне вскипает ярость. Как он смеет торговать ее смертью? Из всех подлостей, совершенных им, эта превосходит остальные.
– Ты не найдешь здесь ее имени, – говорю я, заставив обоих мальчиков вздрогнуть.
– Почему? – Олли ошарашен.
– Она умерла после того, как вышла в отставку. Мне говорил лорд Элленби.
Олли разевает рот, вся его напыщенность исчезает. Рамеш снова смотрит на колонны:
– Но… вроде как нехорошо, что выжившие, или кто по случайности умер позже, не увековечены здесь, а? Я хочу сказать, они же все равно рисковали своими жизнями. Почему вообще мы ценим их, только когда они уходят?
Я тоже смотрю на имена, размышляя над словами Рамеша. И мельком думаю, был ли папа так же очарован мамой, когда она была жива, как теперь, когда ее нет.
Потом кое-что привлекает мое внимание.
– Ох, – выдыхаю я.
– Что? – спрашивает Олли, проследив за моим взглядом.
– Смотри, – говорю я, показывая на одну группу имен.
– Я и смотрю , Ферн. В чем дело?  – огрызается Олли.
– Смотри на даты!
Олли так и делает и вдруг тоже понимает.
– А мне можно узнать ваш секрет, ребята? – спрашивает Рамеш.
– Наша мама умерла в две тысячи пятом, – объясняю я.
И мы все таращимся на даты, вырезанные рядом с сотнями и сотнями имен. Все эти люди умерли в тот же год, что и Уна Кинг.

15

Весть о том, что сотни танов погибли в две тысячи пятом году, в том же самом, что и моя мать, вовсе не разнеслась по Тинтагелю, как я предполагала. Я думала, Олли воспользуется этим, чтобы придать себе загадочности, но он помалкивает, и Рамеш следует его примеру. Его молчание весьма раздражает. Я не понимаю, как Олли мог натолкнуться на такую огромную загадку – и ничего не сделать. Он уже подружился с опытными рыцарями вроде Эмори и Райфа; это люди, которые должны быть способны пролить некоторый свет на события пятнадцатилетней давности, а если и они не знают, Олли мог бы легко очаровать кого-то, кому все известно. Иногда я чувствую, что готова вот-вот расспросить Наташу – я, похоже, ей нравлюсь благодаря моей связи с Лэм, почти такой же сильной, как ее связь с Домино, – но слова всегда застревают у меня в горле. Олли ни с кем не делится; и я не могу.
И вот я наблюдаю, я прислушиваюсь, и я учусь. Это легко, потому что, как и предсказывала Феба, уроки очень интересные. Как только ты понимаешь, что Аннун управляется воображением, полностью создан различными типами инспайров, ты начинаешь постигать пределы – или отсутствие пределов – этого мира. В Итхре я увлечена заполнением моей рыцарской книги, когда мне следовало бы сосредоточиться на школьных заданиях.
Сегодня в колледже Боско, пока на уроке истории учитель гудел о Французской революции, я быстро перелистывала записи, ища хоть какую-то зацепку, которая позволила бы мне взломать код маминого дневника. И вдруг осознала, что Лотти Мидраут с ее друзьями перешептываются за столом позади меня. Мне понадобилось мгновение, чтобы понять, почему их болтовня проникла в мой ум. Ну да, они упомянули знакомое имя: Хелен Корди, политик, которая была так добра ко мне после того костра и обеспечила мне место в Боско.
– У папы с ней дебаты сегодня вечером, – говорит Лотти. – И он хочет, чтобы я была среди зрителей.
– Пожалуй, будет скучно, – отзывается Виктория фон Геллерт. – А у меня есть бесплатные билеты на «Минксов».
– Извини, Викс, мне не отвертеться.
– Тебе от нас не скрыться, Лотти Мидраут. Мы тебя найдем и просто притащим  на этот концерт!
Ох, иметь друзей, которым так сильно хочется проводить время с тобой… Хотя в общем мои приятели-сквайры совсем не так неприятны, как я того ожидала. И в тот вечер, когда Лотти слушает дебаты своего отца, а ее подруги отправляются на концерт, я жду перед классной комнатой в Аннуне вместе с другими сквайрами. Какой-то рееви останавливается позади нас, взмахивая пачкой листов бумаги.
– Можно ли предположить, что кто-то из вас отнесет это в архив? – спрашивает он. – Гэвейны только что засекли какого-то пиарщика, который устраивает полный хаос, и мне необходимо организовать все проверки и опознания.
Одна из сторон работы рыцарей – находить авентуров, которые пролезли в Аннун через незаконные порталы; черный рынок всякого барахла в Итхре может предложить еще и не такое.
Олли тут же встревает:
– Ферн отнесет. Она же луз… то есть любит такие дела.
Я жду хихиканья. Олли тоже. Но все молчат.
– Передохни, – бормочет Рамеш.
А Феба неодобрительно смотрит на Олли.
Я не понимаю, что происходит. Это какой-то неестественный порядок. Олли постоянно отпускает в мой адрес шуточки, и все смеются, и я напоминаю себе, что люди просто ничтожества. А новый поворот событий слишком сбивает с толку.
– Все нормально, я не против.
Я забираю бумаги из руки рееви. Уже направляясь к лестнице, что ведет на нижние уровни, я оглядываюсь. Олли молчит, стоя в стороне от всех. Раньше его постоянно поддерживали Дженни и ее компания. И здесь я бы просто предположила, что, как бы добродушно ни отнеслись все ко мне в данный момент, все равно потом и Рамеш, и Феба последовали бы примеру Олли и обратились против меня. Но возможно, я ошибалась насчет них? Эта мысль рождает странные чувства.
Архив выглядит точно так, как я его запомнила: он уютный и не вызывает никакой клаустрофобии.
Бумаги в моих руках – «Исследование врожденных способностей морриганов» – уже начинают мигать, превращаясь из новых в старые. В какой-то момент инспайры, которые создают записи в Аннуне, наверное, и буквы тоже изменят.
Я сосредоточиваюсь на табличках, прикрепленных к каждой из полок. Стеллажи на колесиках, так что их можно сдвигать и раздвигать, как аккордеон.
Данные о персоналиях, карты, лондонские отчеты, национальные отчеты 2001–2010 годов, национальные отчеты 2011–2020… Я отодвигаю стеллаж и проскальзываю в открывшееся пространство. Ставлю принесенный отчет на нужное место и иду к двери, спеша вернуться в класс.
И тут я соображаю. Мама. 
Я смотрю на дверь. Я знаю, что очень скоро кто-нибудь начнет интересоваться, куда я подевалась.
Но я разворачиваюсь и ухожу дальше в архив, ведя рукой по табличкам, ища ту, что мне нужна.
Данные о персоналиях .
Такое невинное обозначение для того, что содержит так много возможностей. Я снова окидываю взглядом все вокруг, прежде чем взяться за ручку стеллажа.
Записей куда больше, чем я представляла. Они рассортированы по векам, потом по десятилетиям, потом по именам. Я, поддавшись любопытству, заглядываю в первую попавшуюся папку, текст которой – вот анахронизм! – написан современным шрифтом Comic Sans. Потом на самом верху вижу имя: «Король Артур, Пендрагон». Я провожу пальцем по чернилам. Трудно осмыслить, что текст может быть настолько древним. Я вспоминаю слова Нимуэ во время Испытания. Она сказала, что Артур их предал, – по сути, предал, чтобы уничтожить. Но, когда бы я ни пыталась выяснить, что это значит, учителя уклонялись от ответа. Ни одна из книг о рыцарях почти не упоминает о нем после того, как он учредил танов, автор сразу перескакивает к годам после его смерти.
Папка в моих руках содержит такой древний и хрупкий пергамент, что даже легкое прикосновение моих пальцев рвет его. Мне приходится осторожно поддерживать листы ладонью, чтобы читать их.
Король Артур Пендрагон 
Настоящим учреждает рыцарей Круглого стола в замке Тинтагель в стране Аннун. 
В этот день, 24 января, в год нашего Повелителя 456-й. 
С благословения лорда Мерлина, и леди Гиневры, и других фей Аннуна. 
С помощью Артура, нынешнего и будущего короля и ясновидца, обладатели Иммрала, власти и славы Другого мира, будут посещать Земные сферы .
По моей спине ползут мурашки. Из всего, что произошло за последний месяц, это, пожалуй, самое странное. У меня до сих пор сохранились книги, которые в моем детстве читал мне папа, – о короле Артуре и его рыцарях. И то, что я вижу это имя здесь, в обычной папке, вызывает у меня странное чувство. Я нахожусь внутри реального наследия мифического короля.
Что-то грохочет наверху, этажом выше, как будто кто-то тащит тяжелый предмет по полу. Прекрати отвлекаться, Ферн.  Я вкладываю пергамент обратно в папку и иду вдоль стеллажей. Я успела потерять проход, что выводит из архива, задолго до того, как добралась до 1990 года – мама должна была в этот год стать рыцарем. Я просматриваю папки на «К», ищу «Кинг Уна». Нахожу «Киндрик Скотт», дальше – «Кингсберри Кадвин»; но ничего там, где должна быть мамина папка. Потом я вспоминаю, что лорд Элленби называл маму по ее девичьей фамилии. Она стала рыцарем до того, как вышла замуж за папу. Как я могла быть такой глупой? Я бегом возвращаюсь по проходу к букве «Г». Вот она. «Горлойс Уна».
Моя рука вздрагивает в такт биению сердца. У этой папки пыльная красная обложка, она битком набита бумагами. Всю свою жизнь я хотела больше узнать о маме. И вот настал этот Важный Момент. Сейчас следовало бы вспыхнуть фейерверку или, по крайней мере, раздаться барабанной дроби.
Открывая папку, я ожидаю увидеть на листах печатный текст. И оказываюсь совершенно не готова к рисунку, лежащему сверху. Краски положены уверенными мазками. Здесь нет ни заднего плана, ни пространства наверху. Художник занял каждый сантиметр единственным лицом. Встрепанные черные волосы и бледная кожа вокруг темных глаз.
– Мама, – выдыхаю я.
И невольно опускаюсь на колени. Вот она , моя мать, такая, какой не передал ее ни один фотоснимок. Теплая, озорная улыбка, ямочки на щеках. И неуязвимая уверенность – вроде той, что я вижу в Олли. В углу подпись: «Э. К.».
В этом сходстве есть нечто тайное, запретное. Портрет создан не для этой папки, не для пыльных архивов – он представлял собой дар, он связывал художника и предмет его изображения.
Наконец я откладываю портрет в сторону и читаю листы под ним. Сначала известная мне информация – имя, год и день рождения, место проживания, – и я все это быстро перелистываю, не сосредоточиваясь. Дальше на страницах – факты, которых я не знаю. «Полк ланселотов. Конь: Этон (черный арабский)». Я ненадолго задумываюсь о том, была ли мама так близка с Этоном, как я с Лэм. Но этих мелочей недостаточно. Мама все так же далека.
На следующей странице я нахожу то, что явно представляет собой заметку о дисциплинарном нарушении. «15 декабря 2000 года. Замечена в небрежности во время патрулирования. Отстранена от активных действий на шесть месяцев».
Шесть месяцев. Небрежность? На маму непохоже. Что она сделала? «Может быть, сунулась туда, куда ей заглядывать не следовало… как я сейчас», – думаю я. Должно быть, так. Такое серьезное наказание за мелкое нарушение. Я засовываю этот лист в нижнюю часть стопки.
На чернильном штампе на следующей странице – слово «Отставка». Под ним дата – второе июля 2005 года. Через месяц после рождения нас с Олли. За месяц до ее смерти.
Я спешу к тем полкам, на которых висит табличка «Полк ланселотов», достаю папку, на которой стоят даты «2004–2005 годы». И быстро перелистываю бумаги, пока не нахожу список членов полка за нужный год. Ближе к верхней части написано – «Уна Горлойс». Над ней – «Эллен Кассел». Возможно, это и есть «Э. К.», автор маминого портрета.
И здесь имеется кое-что еще: небрежные дополнения красными чернилами рядом со многими именами, короткие, словно для того, чтобы их нельзя было понять. «Смерть при исполнении служебного долга». Такая же запись и рядом с именем Эллен Кассел. Я просматриваю список. Запись повторяется снова, и снова, и снова. Едва ли не рядом с каждым из имен, вплоть до последнего: «Клемент Ригби. Смерть при исполнении служебного долга». Это соответствует списку смертей на колоннах этажом выше. И только двое не имеют рядом со своими именами такого трагического примечания. Одна из них – моя мать. Другое имя – в самом верху списка: Лайонел Элленби. Значит, они с мамой оказались единственными выжившими – по крайней мере, сначала. Неудивительно, что, как он говорил, они дружили с мамой; они ведь остались одни из всего полка.
Но что же  случилось в 2005 году? Такая массовая резня не была ведь обычным делом. Я уже всматривалась в имена и годы на колоннах. До 2005 года в Тинтагеле никто не погибал с 1998 года, да и раньше смертей были единицы.
Я возвращаюсь в проход. Мое отсутствие наверняка скоро заметят, но я должна полностью использовать подвернувшуюся возможность.
«Отчеты по Тинтагелю, 2001–2010 годы».
Я снова нахожу папки нужного мне года, быстро пролистываю их наугад, пока не осознаю наконец, что на самом деле ничего не читаю. Я глубоко вздыхаю и намеренно сбавляю темп. Нет смысла смотреть на листы, ничего не видя.
И я начинаю смотреть, и я вижу. Одно имя бросается мне в глаза, оно повторяется, написано уже более нервным почерком.
Себастьян Мидраут .
Отец Лотти. Политик. До сих пор не имевший ко мне отношения, просто красивый отец одной из моих одноклассниц и оппонент единственного человека, проявившего ко мне искреннюю доброту.
5 апреля 2005 года. 
Сегодня Мидраут снова нанес удар. И как прежде, оставил свой след. Никто из полка Гэвейн не вернулся из патруля, а их оружие осталось здесь с его «фирменным знаком». Мы пытаемся выяснить, как он умудряется убивать сразу многих, учитывая, что он должен быть слишком слаб, чтобы совершать это в одиночку. 
– Ферн? Ферн Кинг?
Голос рееви заставляет меня подпрыгнуть.
– Ты все еще здесь? Мистер Блэйк тебя ищет.
– Иду! Прошу прощения, я тут просто заблудилась! – кричу я в ответ, бросая последний взгляд на бумаги.
На следующей странице – одна строчка: «У него есть трейтре. Да поможет нам бог».
Я кое-как запихиваю листы в папку, но прежде, чем поставить на полку мамину папку, прячу в карман портрет, написанный Э. К. Картон стучит по моему бедру, когда рееви гонит меня вверх по лестнице к классной комнате. В эту ночь я уже ничему больше не научилась. Все мои мысли – о человеке с фиолетовыми глазами, чья дочь ходит в мою школу. На мужчине, который, несмотря на то что пятнадцать лет назад убил множество рыцарей, остается у власти. Мне хочется плакать, мне хочется кричать. Почему никто не поймал его? 

16

К утру мое сердце переполнено тяжелым, давящим чувством – как всегда в тех случаях, когда я не могу справиться с чем-то ужасным. Впервые с тех пор, как я перешла в колледж Боско, я, идя в школу, снова чувствую себя так, словно должна пересечь вражескую линию обороны. Я на взводе, приближаясь к дверям: подвезет ли Мидраут сегодня утром свою дочь? Наткнусь ли я на него в коридоре, когда он пойдет повидать директора?
– Ты сегодня рассеянна, Ферн, – замечает учительница английского. – У тебя все в порядке?
Я пожимаю плечами, невольно ловя взгляд Лотти Мидраут. Это просто паранойя или она теперь уделяет мне больше внимания? Мне прежде никогда не приходило в голову, что в Итхре я могу быть знакома с людьми, которым также известен Аннун, – кроме Олли. Может, Лотти одна из них? Что она знает о своем отце? И кстати, что я сама  знаю о нем?
В перерыве на ланч я отправляюсь в компьютерный класс и начинаю искать что-нибудь о Себастьяне Мидрауте. Я пропускаю недавние статьи и стараюсь понять, чем он занимался в Итхре в то время, когда я родилась, – в то время, когда, полагаю, и Лотти родилась тоже. Мидраут явно организовал смерть сотен рыцарей именно тогда, когда его жена ждала ребенка. Интернет выдает мне несколько заметок, в которых упоминается о рождении Лотти, – за несколько месяцев до того, как мы с Олли появились на свет. А потом я нахожу то, что искала, – в статье начала 2005 года.

Восходящая звезда политики уходит в отставку 
Прошлым вечером Себастьян Мидраут потряс тысячи своих верных последователей: он, основатель партии «Один голос», объявил, что уходит с поста руководителя партии немедленно. Мидраут, выглядевший взволнованным и заметно дрожавший, попросил прощения у членов своей партии, которая уже выросла до внушительного числа в сто тринадцать тысяч членов после ее основания в 2003 году…

Статья на этом не заканчивается, но я уже ищу видео его последней речи. По фильму совершенно ясно, что Мидраут нездоров. Он сутулится, стоя на возвышении, его кулаки сжимаются и разжимаются, как механические. Он хмурится, словно ему трудно читать телевизионного суфлера, а голос, обычно такой размеренный, то и дело меняет тембр, он то почти переходит на крик, то говорит так тихо, что микрофоны его не улавливают. Но самое поразительное в видеозаписи – его глаза. Я не могу быть уверенной, но кажется, что они… не такие фиолетовые. Словно кто-то высосал из них цвет, и они стали блеклыми и серыми.
Я достаю свою рыцарскую книгу и записываю: «Что случилось с Мидраутом в январе 2005 года?» Потом подчеркиваю: «ГЛАЗА».
К концу перерыва я чувствую себя лучше. Поиски помогли мне отчасти восстановить самообладание, найти некий маяк в море хаоса и вопросов, которые наваливаются на меня с прошлой ночи.
Вернувшись домой, я сразу включаю телевизор, едва поздоровавшись с папой.
– Эй, сначала домашние задания, Ферн! – возражает он из кухни.
– Сейчас новости, – отвечаю я, переключая каналы.
И наконец нахожу кое-что, что выглядит многообещающим.
– «Прошлым вечером член парламента от Ньюэма Хелен Корди провела дебаты со вновь избранным членом парламента от Кенсингтона и Челси Себастьяном Мидраутом, – говорит диктор. – Мидраут недавно заменил ушедшего в отставку Джона Лоуренса, министра теневого кабинета, одержав сокрушительную победу на дополнительных выборах вместе со своей заново воспрянувшей партией „Один голос“».
На экране – два политика стоят рядом. «Мы должны объединиться, – говорит Мидраут. – Один голос для всей нации».
Хелен Корди чуть кривится, но любой наблюдающий за этим видит, что она выглядит более слабой.
– Только не ты тоже.
Папа подталкивает меня локтем и сует мне в руку сэндвич с беконом, политый кетчупом. И откусывает от своего.
– О чем ты?
– Твоя мама была просто одержима этим человеком.
Моя кровь вскипает.
– Мама?
– Я ее поддразнивал, говорил, что в нем есть гнильца.
– А ты спрашивал ее почему?
– Она говорила, что не доверяет ему. И все. Он тогда только начал делать себе имя, потом вдруг совсем оставил политику. Твоя мама все равно постоянно следила за ним. Но…
Он умолкает, услышав, что Олли тоже вернулся из школы. Мой брат вваливается в комнату, волосы у него растрепаны, школьная форма перепачкана. Он отмахивается от вопросов папы и идет соорудить себе сэндвич с остатками бекона.
– Но что? – напоминаю я папе, пытаясь вернуть разговор в прежнее русло.
– Ох, это не важно, – вздыхает папа.
– Но я хочу знать, – возражаю я.
– Ну… твоя мама в тот последний год была немножко странной.
– Что ты хочешь сказать? – спрашиваю я.
Олли перестает трудиться над сэндвичем, его взгляд перебегает от папы ко мне и обратно.
– Ну, знаешь, разные мелочи. Она была немножко… немножко утомленной, можно так сказать.
– Из-за чего?
Папа пожимает плечами.
– Ну же, па, – говорит Олли. – Ты можешь нам рассказать.
Папа некоторое время молчит.
– Ну, она… ей постоянно снились кошмары.
Мы с Олли переглядываемся.
– Какие именно кошмары? – спрашивает Олли.
Но папа качает головой:
– Ваша мама не хотела бы, чтобы вы думали о ней как-то так.
– Мы хотим знать о ней все, – говорю я.
Но папа не сдается, даже когда Олли пускает в ход все свое обаяние.

В ту ночь мы снова покинули Тинтагель. С нами поехала Наташа, на Домино, и еще несколько отставных рыцарей в качестве телохранителей. Я бы почувствовала себя опекаемой, если бы мне хватало умственных сил побеспокоиться об этом.
– Пятерку фунтов за твои мысли! – вдруг говорит Рамеш.
– Что?
– Ну, мне просто любопытно, о чем ты думаешь, – поясняет он и тут же краснеет. – Извини, я просто балбес, если ты до сих пор не заметила.
Наташа слушает что-то через свой шлем – ту часть униформы, которую мы сможем получить только тогда, когда станем полноправными рыцарями во время Остары – весеннего равноденствия. Такой шлем позволит нам держать связь с харкерами в замке. Наташа кивает и поворачивает нашу группу на север, к каналам и рынкам Камдена.
– Тебе приходилось что-нибудь слышать о Себастьяне Мидрауте? – вдруг спрашиваю я у Рамеша.
– Это тот политик? Моя подруга в Итхре просто чокнулась на нем, – отвечает Рамеш. – Она состоит в его молодежной группе.
– Но… но в Аннуне ты ничего о нем не слышал?
Рамеш качает головой:
– Нет, а что?
Я смотрю на открытое лицо Рамеша и гадаю… могу ли я ему довериться? Или он воспользуется этим против меня? Стоит ли дело риска?
– Думаю, он может иметь какое-то отношение к смерти моей мамы, – быстро говорю я.
Наташа вскидывает руку, давая нам знак остановиться и отвести лошадей к одной стороне дороги.
– Боже, какой ужас, – шепчет Рамеш и протягивает ко мне руку, словно желая утешить.
Но в последний момент он, похоже, вспоминает, с кем имеет дело, и вместо того хлопает по шее Лэм. Этот жест вызывает у меня улыбку.
– А как насчет трейтре? – задаю я новый вопрос, припомнив странное слово, похоже пробуждавшее отчаянный страх у того, кто делал те записи.
– Трейтре? – Рамеш хмурится. – Да, где-то я что-то такое слышал. Но где ?
Наташа взглядом заставляет нас умолкнуть и показывает на сновидицу, которая то просто шагает, то бежит трусцой по улицам. Это всегда моя любимая часть тренировок – когда нам показывают кошмары и сны в действии. И всегда есть доля секунды, когда ты можешь сказать, что сновидец вот-вот провалится в кошмар. Ты можешь видеть это в их глазах, как будто что-то искривляется у них в головах и меняет способ видеть мир.
– Кто-нибудь заметил, от чего она убегает? – спрашивает нас Наташа.
Мы все всматриваемся в другой конец улицы. Если не считать нескольких других сновидцев, там никого нет. А потом я вижу это.
– Инспайр.
– Да! – подтверждает Наташа, показывая на меня. – Остальные видят его, позади сновидицы?
Вслед за женщиной летит танцующий вихрь голубого света. Он не кажется опасным, но он определенно преследует ее. Потом женщина смотрит на него.
– О боже мой!.. – ошеломленно восклицает Феба.
В то самое мгновение, когда женщина оборачивается, инспайр превращается в смутную фигуру. У нее нет определенных черт, да и рук и ног почти нет, но она похожа на человека и окружена серым облаком. Когда женщина бежит быстрее, фигура снова становится инспайром. И вдруг этот танцующий свет вызывает зловещее чувство.
– Это сталкер, ребята. Он может принимать любую форму, а может не иметь никакой. Сновидцы не могут обнаружить инспайра в его чистом виде, но в случае со сталкером они его ощущают  как некое неуловимое чувство страха.
– А ты разве не должна его уничтожить? – спрашивает Рамеш.
– Не сейчас. Сталкеры не обязательно опасны. Харкеры решили, что вот этот пока безвреден.
– Но что будет, если он догонит женщину?
– Сталкеры склонны просто держаться рядом со сновидцем, они обычно не имеют цели его догнать. Видите ли, они питаются страхами сновидцев. И опасными они могут стать только в том случае, если сновидец решает сдаться. Но харкеры нам скажут, если что-то изменится.
Мы оставляем позади женщину и преследующего ее инспайра и движемся дальше по улице.
Рамеш наклоняется ко мне:
– Я посмотрю, что смогу узнать, но, по правде говоря, мне хотелось бы понять, почему ты думаешь, что Мидраут имеет какое-то отношение к Аннуну.
Я коротко киваю и оглядываюсь. Сновидица бросается бежать. Мне всегда ненавистны вот такие кошмары – мои сталкеры никогда не принимают конкретных форм. Я просто чувствую, что кто-то крадется за мной, и никак не могу от него избавиться. Когда я просыпаюсь, мне нужно много времени на то, чтобы успокоить колотящееся сердце. Я вдруг осознаю, что именно так ощущаю себя и в этот момент. Как будто смутная фигура притаилась позади меня, выжидая. Смутная фигура, которая приобретает облик Себастьяна Мидраута.

17

Когда на следующее утро я ухожу в школу, Олли присоединяется ко мне. Ни один из нас ничего не говорит, и я жду, когда он отстанет, но Олли тащится рядом, как раздражающая тень.
– Ты что, заблудился? – огрызаюсь я наконец.
– Почему ты вдруг прицепилась к Себастьяну Мидрауту? – спрашивает брат.
– Я не прицепилась.
– Прицепилась. Папа говорил, ты о нем расспрашивала.
Я пожимаю плечами – надеюсь, с самым пренебрежительным видом.
– Просто мне становится интересной политика…
Смех Олли прерывает меня. Ну, если честно, это и правильно.
– Ты полагаешь, что Мидраут имеет какое-то отношение к смерти мамы? – спрашивает Олли.
– Что? С чего вдруг ты так подумал?
Он уже готов ответить, но тут замечает что-то впереди и напрягается.
– Таблички аптекарского огорода, – коротко бросает он и тут же разворачивается на пятках и уходит в боковую улицу, которая ведет куда угодно, только не к его школе.
Я поднимаю голову – и останавливаюсь как вкопанная. Потому что там, прислонившись к стене, окруженная свитой, которую я видела в последний раз в Уонстед-Флэтс, стоит Дженни. И смотрит прямо на меня.
Я топчусь на месте, кажется, несколько часов, гадая, что делать. Я много раз пугалась в своей жизни, но единственным разом, когда страх парализовал меня, был тот случай с Дженни. Я почти чувствую снова, как огонь облизывает мои ноги; внезапная искра прыгает к моему лицу, оставив неизгладимый след. Дженни не разрешается подходить ко мне. Так постановил суд. Но что толку в законе, когда никто его не применяет? Олли снова бросил меня на произвол судьбы. Насколько я понимаю, он нарочно завел меня сюда, чтобы помочь Дженни завершить начатое.
Дженни выпрямляется. Ее банда тащится следом за ней.
Ну уж нет. Я разворачиваюсь и иду к метро длинным маршрутом. Чувство унижения переполняет меня. В метро, в школе, на обратном пути домой я сгораю от него. Мне кажется, что люди таращатся на меня чаще обычного. Я гораздо сильнее осознаю свою странную внешность, чем это было уже многие месяцы. Меня пронзает уверенность, что Дженни намерена броситься на меня и никто не захочет что-то сделать, чтобы остановить ее.
Олли, наверное, просто отвертелся от меня, но этой ночью я иду к аптекарскому огороду перед тем, как отправиться в конюшни. Здесь действительно есть каменная табличка, прикрепленная к стене за изгородью из розмарина. На ней вырезаны имена всех глав танов Тинтагеля начиная с Артура Пендрагона. Я просматриваю остальные имена, иногда останавливаясь на тех, которые мне знакомы по урокам истории. А в нижней части я вижу три строки:
1981–2001: леди Бетани Карадок 
2001–2005: 
2005–2008: лорд Дэвид Ричард 
2008–: лорд Лайонел Элленби 
Я пристально всматриваюсь в строчку между Бетани Карадок и Дэвидом Ричардом. Одного имени как будто не хватает – или, скорее, оно стерто. Какое бы имя ни было вырезано рядом с годами с 2001-го по 2005-й, его замазали чем-то вроде штукатурки. Я провожу пальцами по этому месту, отчаянно желая, чтобы мои подозрения подтвердились. Мои пальцы начинают искрить; электрический ток бежит по руке прямо в череп. Я отдергиваю руку.
– Рыцарь? Ты разве не должна уже седлать лошадь? – спрашивает аптекарша, заставив меня подпрыгнуть.
Она сидит на корточках, выкапывая какой-то саженец.
– Да. Я сейчас иду, – говорю я, бросая последний взгляд на табличку.
Я уверена, что в ней что-то изменилось, но у меня нет возможности присмотреться внимательнее, потому что в этот момент нетерпеливый голос мисс Ди зовет меня с другой стороны сада.
Мы приглашены тенью следовать за бедеверами и наблюдать за тем, как они ловят отравителя – некий тип кошмара, который нам до сих пор не дозволялось видеть, потому что он слишком опасен. Когда мы едем из Тинтагеля по мосту и оказываемся в Аннуне, я бросаю взгляд на Олли, гадая, зачем ему было нужно, чтобы я увидела ту табличку. Если это просто дурацкая выходка, все равно странно. И в довершение к моей общей растерянности у меня начинает болеть голова.
– Ферн? – окликает меня Рамеш, прерывая размышления. – Ты в порядке?
Я киваю.
– Снова думаешь о своей маме?
Я оглядываюсь по сторонам, боясь, что его кто-нибудь услышит. Мне до сих пор кажется странным, что я с кем-то поделилась этим.
– Все в порядке, никто не слушает, – говорит Рамеш, а потом, поскольку я не отвечаю, добавляет: – Я расспрашивал о Мидрауте, но это нелегко, будучи сквайром, ну, и я ведь на самом деле не знаю, о чем именно спрашивать…
Он умолкает, явно надеясь, что я сообщу ему что-нибудь из слухов о моей маме.
– «Один голос» .
– Что? – спрашивает Рамеш.
– Я ничего не говорила, – отвечаю я. – Но… ты тоже это слышал?
– «Один голос», «Один голос», «Один голос» .
Теперь уже вся группа вертит головами, пытаясь найти источник звука. «Один голос» – это название политической партии Себастьяна Мидраута.
– Это доносится прямо из воздуха, – изумленно говорит Феба.
– Вообще-то, от инспайра, – возражает Райф. – Мидраут в последнее время набирает силы, так? А если вы постоянно слышите о нем в Итхре, то нет ничего удивительного в том, что вы натыкаетесь на его слоганы и идеи в Аннуне. Так что не стоит обращать внимания.
Но я не думаю, что я единственная, кто замечает, как Райф обменивается взглядом с другими опытными рыцарями. Они что-то скрывают.
Мы скачем к маленькой площади к северу от Кингс-Кросс: это георгианские таунхаусы, что выстроились вокруг огороженного стеной сада, как сплетничающие подружки. Толпа танов уже собралась на ступенях перед входом в один из домов. Здесь одинокий рееви и множество венеуров в черных туниках. Они бродят вокруг дома, как полицейские вокруг места преступления.
Теоретически венеуры вроде бы вполне безобидны. Предполагается, что они присматривают за животными в замке: лошадьми, которые несут рыцарей в бой; кошками, которые проскальзывают сквозь защиту Тинтагеля, чтобы ловить мелкие кошмары; собаками, которые иногда слишком привязываются к танам.
Но еще они присматривают за морриганами.
Я впервые встречаюсь с морриганами. Их держат в орлином гнезде на самом верху одной из башен Тинтагеля.
– Они немножко… необычные, – говорит мне Райф, пока мы едем. – Технически они вампиры, но пусть это не сбивает тебя с толку. Они питаются твоим воображением и воспоминаниями, так что при определенных обстоятельствах могут быть полезны нам, но тебе не следует оставаться с морриганом наедине, если ты не прошла подготовку.
Теперь я их вижу, и они еще страшнее, чем я представляла по описанию Райфа. Сначала они кажутся просто большими воронами, что сидят на кожаных нарукавниках венеуров. На каждом – колпачок, как на хищной птице. Потом один расправляет крылья, и я вижу, что на крыльях не перья, а сморщенная серая кожа, – похоже, морриганы нечто вроде помеси птиц и летучих мышей.
– А что это у него на крыле? – спрашивает Рамеш, показывая на пластинку, прикрепленную к морригану.
– У них у всех есть такие, – объясняет венеур. – Несколько лет назад кое-кто из морриганов сбежал из гнезда, так что теперь им всем приходится носить такие трекеры.
Райф собирает нас вместе, прежде чем мы войдем в дом.
– Отравители не убивают в Аннуне, но они – самые опасные из всех кошмаров, и с ними труднее всего справиться. Нет смысла убивать отравителя. Он просто вернется. Суть в том, чтобы найти корень, главную причину, которая заставляет сновидца создавать отравителя, а потом с помощью морригана этот корень выдернуть. Это очень деликатная процедура. Морриганами трудно управлять, поэтому я хочу, чтобы ни один из вас не издавал там ни звука, хорошо? Очень важно, чтобы их не отвлекали.
Мы все молча киваем, горя желанием показать нашу способность следовать правилам, как и положено хорошим маленьким сквайрам. Когда мы на цыпочках поднимаемся по ступеням и входим в гостиную, мое любопытство разгорается. Что же это за кошмар? Я представляю себе разнообразных монстров – рогатых, огнедышащих, утыканных шипами… Так что, когда наша группа расступается и становятся видны два человека, я теряюсь.
Они сидят на старом диване. Один выглядит так, словно не спал несколько недель. Он смотрит прямо перед собой пустыми глазами. Подойдя ближе, я понимаю, что он, наверное, еще и душ не принимал несколько недель. Его руки и одежда грязны, от него дурно пахнет. Мужчина рядом с ним вполне мог бы быть его более успешным двойником. Он одет в сшитый на заказ костюм, у него безупречные ногти, волосы аккуратно зачесаны назад. И на его лице меньше морщин, но, в отличие от безжизненного выражения глаз первого мужчины, у этого глаза полны злобы. Он наклоняется к первому и что-то шепчет ему на ухо. Потом я замечаю бледное голубое свечение вокруг тела злобного человека и соображаю, что он и должен быть отравителем.
Я вытягиваю шею, чтобы услышать, что он говорит.
«Жалкое оправдание для мужчины… Ты хоть осознаешь, насколько ты отвратителен? Ты воняешь. Ты ничтожество. Нечего и удивляться тому, что у тебя нет друзей… Ты видишь, как люди таращатся на тебя на улице? Это потому, что их тошнит от тебя. Что ты принес с собой в этот мир? Ты просто ненужная ноша. Мама и папа стыдятся тебя, без тебя они были бы намного счастливее…»
И тут я с душераздирающей ясностью точно вижу, почему отравители – самые опасные из всех кошмаров. Я понимаю, что произойдет, когда этот сновидец проснется. Возможно, не сегодня, может, и не завтра, но в какой-то момент отравитель добьется своего. И внезапно запах этого человека уже не имеет значения, потому что я сама была такой же, как он. Только мой отравитель создан не по моему образу и подобию – это Олли, или папа, а иногда даже мама: они нашептывают мне кошмары ночью и днем, в моменты одиночества, когда меня ничто не отвлекает, и твердят, что всем стало бы лучше, если бы я умерла.
Я бросаю взгляд на Олли, внезапно переполняясь яростью. Как может он так спокойно наблюдать за этим человеком, когда тот настолько уязвим? Однако выражение лица Олли – как зеркало моего. Он тяжело сглатывает, его глаза сосредоточились на отравителе, и в них… это что, страх? По крайней мере, узнавание. Но я не понимаю… я не могу вообразить, что у Олли когда-либо бывают такие мысли, которые словно заковывают цепями твое сердце.
Венеуры окружают сновидца и его кошмар и одновременно снимают колпачки с голов своих морриганов. У этих существ глаза красные, как у меня. Большинство из них тут же направляются к сновидцу, но парочка кружит над нашей группой. Я стараюсь придвинуться к краю, огибаю Фебу, чтобы очутиться впереди.
Кто-то хватает меня за руку, и я едва сдерживаю крик боли. Я искрюсь энергией. Дуга света инспайра устремляется от потолка ко мне. Я оглядываюсь, чтобы увидеть, кто меня держит, – это Олли. И он кажется таким же потрясенным, как и я.
Я могла бы и закричать, потому что все морриганы в комнате вдруг уставились на нас.
– Выгони их! – рявкает один из венеуров.
Райф выталкивает нас из гостиной и дальше, на улицу.
– Это еще что такое? – шипит он.
– Понятия не имею, – отвечаю я.
– Я тоже, – говорит Олли.
– Ну, что бы это ни было, вам обоим лучше остаться снаружи.
Он возвращается в дом, а я поворачиваюсь к Олли:
– Что ты сделал?
– Я просто пытался  помешать тебе отвлечь их.
– Что ж, неплохо получилось, а?
Мы, толкаясь, заглядываем в окно, чтобы увидеть происходящее в доме.
Морриганы расселись на плечах и голове сновидца, их клювы погрузились в его плоть, как будто это цветок, полный нектара. Я ничего не слышу, но движение глоток морриганов, когда они заглатывают воспоминания сновидца, отвратительны. Тем не менее это помогает: отравитель бледнеет. Сначала он становится туманным по контуру, потом полупрозрачным. Но что куда более зачаровывает, так это перемены в сновидце. Что-то загорается в его глазах. И его лицо кажется моложе. Это надежда, понимаю я, и мое сердце радуется. Он заново нашел для себя надежду.

18

Несмотря на мою холодность, Рамеш воспринял мою просьбу насчет Мидраута и трейтре как личную задачу. Однажды холодной ночью, когда я возвращаюсь из конюшен, наблюдая за тем, как мое дыхание превращает инспайров в снежинки, Рамеш выбегает из Тинтагеля мне навстречу.
– Есть, я нашел! – говорит он, таща меня вверх по ступеням и через двери Тинтагеля, теперь усеянные сосульками. – Ну, по крайней мере, я думаю, что нашел. Может, это даже общее знание, просто мы еще до него не дошли. Я не совсем уверен.
– Рамеш, о чем ты говоришь?
Мы быстро идем в госпиталь замка. Вместо комплекса зданий, раскинувшихся на большой площади, как больницы в Итхре, госпиталь Тинтагеля занимает одну из башен. В стены встроены широкие помосты, они спиралью поднимаются до самого верха башни. На каждом из них – кровать, так что аптекари могут летать между пациентами. Это совершенно неземное место; открытое пространство одновременно и искажает, и умножает звуки, так что вся башня наполнена отголосками утешающего бормотания, как будто здесь волны тихо бьются о берег.
Рамеш, впрочем, не предлагает мне лететь. Он ведет меня к собранию медицинских книг, что лежат на пюпитрах на первом этаже, рядом с небольшим чуланом, где сушатся подвешенные к потолку травы. И быстро перелистывает страницы одной из этих книг.
– Вот.
Он показывает на предисловие.
Но я не сразу начинаю читать, потому что захвачена иллюстрацией: на ней изображено совершенно необычное существо, не похожее ни на что мне знакомое. Оно гибкое, со стройными лапами, как у гиены, с длинным остроконечным хвостом и изящно сужающейся кпереди безликой мордой. Однако существо стоит на двух ногах, как человек. Его глаза смотрят на меня со страницы, не отпуская, куда бы я ни сдвинулась.
«Трейтре» – гласит заголовок. Мое сердце бьется все быстрее. Под заголовком – описание:

«Ты не найдешь предупредительного голубого света, окружающего этих тварей, потому что они вовсе не кошмары, они – люди. Очень немногим доведется встретиться с трейтре: это редкие существа. Исследования, предпринятые в 1999 году, обнаружили около тридцати трейтре, обитающих в Аннуне.
Превращение в трейтре – тягостный и болезненный процесс для любого авентура, достаточно храброго, чтобы попытаться это сделать. Только те, кто лишен страха, могут преуспеть. Они должны собрать всю свою дерзость в ущерб всем остальным своим свойствам, подавить эмоции и сочувствие, пока их человеческий облик не сольется с инспайром, который доберется до их сокровенного и превратит душу в нечто твердое, холодное и смертельное. Тех, кому это удалось, ждет огромное вознаграждение: трейтре – самые искусные убийцы и в Итхре, и в Аннуне, и потому они могут назначать высокую цену за свою службу.
Состоявшиеся трейтре, устав сами проливать кровь, могут и дальше копить богатство, обучая других и помогая им в процессе трансформации, и таким образом образуются тайные клики ассасинов, и ученики со временем становятся мастерами.
Никто до сих пор не нашел способа принудительно раскрыть человека, спрятанного под оболочкой трейтре. Они вне закона, и если их не поймать и не вынудить открыться, они останутся анонимными. Если их убивают в теле трейтре, их человеческая природа навсегда останется покрытой тайной. Много королей и королев, диктаторов и бунтовщиков были подчинены внушающим страх трейтре, но самые недавние записи о подобной твари относятся к 2005 году, когда один-единственный трейтре убил сотни рыцарей в течение нескольких месяцев».

– Видишь? – говорит Рамеш. – Все те имена на колоннах, все за две тысячи пятый год…
Ее как будто всю порезали .
Об этом ведь говорила Клемми, разве не так? Я снова смотрю на иллюстрацию. На этот раз я замечаю, что у твари на руках ножи вместо ногтей.
– Спасибо, – говорю я.
Рамеш кладет руку мне на плечо, и от этого скромного жеста поддержки у меня перехватывает горло, к нему подступают запретные слезы.
– Пойдем-ка на воздух, – шепчет Рамеш, уводя меня из замка в сад.
Снаружи он смотрит на чистейшее небо, пока я стараюсь совладать с собой. Это слишком подавляет: это не только знание о том, что должно было убить маму, это еще и доброта Рамеша. Он обычно такой развязный, я никак не ожидала от него способности инстинктивно понять, что прямо сейчас его ненавязчивое присутствие куда сильнее успокаивает меня, чем открытая демонстрация заботы.
Несколько аптекарей, закутанных в шарфы, с корзинками трав, быстро проходят мимо нас.
А я вдруг бросаюсь бежать.
– Ферн! Что с тобой?
Рамеш несется за мной, когда я перепрыгиваю через живую изгородь, что отделяет сад Тинтагеля от пастбища рядом с конюшнями. Еще один поворот вокруг башни, и я на месте – у аптекарского огорода, куда недавно отправил меня Олли. Происшествие с отравителем приглушило ноющее ощущение, что в той табличке что-то изменилось, когда я ушла оттуда.
– В чем дело? – выдыхает Рамеш.
Но я просто показываю.
Отсутствующее имя главы танов между леди Бетани Карадок и лордом Дэвидом Ричардом теперь не отсутствует. Штукатурка с него осыпалась, открыв знакомое имя: «Лорд Себастьян Мидраут».
Я отшатываюсь, не в силах слышать восклицаний Рамеша. Я, впрочем, совсем не удивлена. Наверное, отчасти я уже давно подозревала, что на табличке было замазано именно это имя. Нет, я не удивлена. Я потрясена. И это потрясение постепенно переходит в гнев, когда я начинаю связывать воедино события того года, когда мою мать убили.
Мидраут был главой танов четыре года, перед тем как взял своего рода перерыв в начале 2005-го. Несколько месяцев спустя он начал использовать трейтре – получеловека-получудище, ассасина, – чтобы убивать рыцарей. Но чего я не знаю, так это того, почему он оставил пост главы танов и какого черта он вдруг начал убивать людей, которыми некогда руководил?
– Да уж, новость так новость, я насчет Мидраута, – говорит Рамеш. – Значит, ты думаешь, что он имел какое-то отношение к тому нападению трейтре? Интересно, почему нам ничего не говорили о нем? Или о трейтре, если уж на то пошло?
Я в растерянности качаю головой. Может, это своего рода укрывательство? А зачем еще они пытались спрятать имя Мидраута на этой табличке, если не для того, чтобы защитить его? Я не вижу во всем этом смысла.

– Прикольные Глазки превратились в Угрюмые Глазки, – позже тем же вечером насмешливо говорит Райф, когда все мы уже отдыхаем в рыцарском зале после уроков.
– Ты бы тоже стал таким, если бы твои учителя подвергали тебя огромной опасности каждый раз, когда ты выходишь из этого замка! – огрызаюсь я в ответ.
– О чем это ты?
– Я о том факте, что пятнадцать лет назад некий трейтре убил множество рыцарей, а ты, вместо того чтобы научить нас, как управляться с такими тварями, учишь нас воевать со сталкерами и глупыми обманчивыми кошмарами, которые даже не опасны!
Я уже стою на ногах, в крови бушует ярость. Я почти не слышу, как ахнули и теперь перешептываются другие сквайры, во мне грохочет гнев. Райф бледнеет и затихает.
– Причина того, что вам еще не рассказывали о трейтре, – напряженно произносит он, – в том, что вы еще не готовы. Вы можете считать себя непобедимыми, имея за спиной два месяца  тренировок, но если вы столкнетесь с трейтре прямо сейчас, вам придет конец, гарантирую. Так что пока вы не научитесь справляться с кошмарами, пока мы не сочтем, что вы способны управиться с основами, мы с Эмори и другие действующие  рыцари будем и дальше рисковать собственными жизнями, чтобы защитить вас.
Праведный гнев, пылающий во мне, обратился в людоедское унижение. Райф не ждет моего ответа, а просто уходит, и с ним Эмори и несколько других опытных рыцарей.
– Ну, ты уж точно не станешь любимицей учителей в ближайшее время, – усмехается Олли.
– Ему совершенно незачем было вот так резко отвечать, – говорит Феба.
– Он сказал то, что есть, – возражает Олли. – Ничего тут нет неправильного.
– Прекрати, я… пожалуйста, прекрати, – говорю я брату, внезапно чувствуя опустошенность.
Ну как он может до сих пор так ужасно ко мне относиться, когда нам есть о чем беспокоиться, и это куда более важные вещи, намного более значительные? Как он может желать еще сильнее унизить меня, хотя я не сделала ничего такого, чтобы это заслужить? Это тяжело, и прямо сейчас у меня нет сил, чтобы парировать его уколы.
Олли открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но многозначительный взгляд Рамеша заставляет его промолчать. Позже Рамеш снова отводит меня в сторонку.
– Почему ты ни слова не сказала о Мидрауте? – спрашивает он.
Я пожимаю плечами. Даже когда я была вне себя от злости, что-то помешало мне упомянуть о прежнем главе танов. Наверное, потому, что книгу о трейтре можно было прочитать без помех, в то время как имя Мидраута (до того, как оно необъяснимо проявилось снова) было скрыто под штукатуркой на табличке, висящей в глубине сада. Кто-то явно не хотел, чтобы мы узнали о Мидрауте, и это заставляет меня думать, что наилучший способ разузнать больше – помалкивать о том, что я уже знаю. Я пытаюсь объяснить это Рамешу.
– Мне не нравятся секреты, – замечает он.
– Мы не секретничаем. Мы просто не распускаем сплетни.
Это, похоже, его удовлетворяет. Моя первая успешная манипуляция. Я явно кое-чему научилась у Олли.

По мере того как приближается Рождество и все больше сновидцев обращают свои мысли к каникулам и отпускам, ландшафт Аннуна меняется. Тинтагель украшен плющом и омелой; это не изготовленные на фабриках веточки, которые мы покупаем в Итхре, а настоящие виноградные лозы, вьющиеся по стенам. Веточки остролиста высовываются из щелей. Сады скрыты толстым слоем снега. За стенами замка облака инспайров образуют миниатюрные снежные бури. Толстые маленькие снеговики и Санта-Клаусы бродят вокруг, по очереди то пугая, то восхищая сновидцев.
Но в Итхре все не так радостно. Я замечаю это по пути из школы. Едва уловимая разница, на которую никто, кроме таких, как я, не обратил бы внимания. Я ощущаю это прежде всего в метро. Вагон набит, как всегда, но лишь через несколько остановок я понимаю, что между мной и другими пассажирами – пустое пространство. Я ловлю взгляды, которые люди бросают в мою сторону. К любопытству я привыкла, но это не оно. Это отвращение и еще нечто куда более опасное – страх. Я стараюсь сжаться, стать меньше. Когда тебя открыто обижают – это одно, но тут, похоже, другой уровень. Выйдя из метро, я бегу всю дорогу до дома, и в моей памяти всплывают эти обвиняющие взгляды.
Аннун и так уже был для меня желанной возможностью бегства от реальной жизни, а теперь он окончательно становится убежищем. Пусть даже там Олли, но, по крайней мере, нет незнакомцев, которые таращатся на меня во враждебной тишине. В любом случае в Аннуне у меня есть Рамеш, который поддерживает во мне уверенность, и Феба, чья теплота и спокойный характер влияют на всех, достигая даже того дальнего угла, где я сижу каждую ночь. Райф как будто забыл о моих обвинениях, а Наташа, которой я очень нравлюсь из-за того, что овладела искусством верховой езды, как-то раз находит меня, чтобы сказать, что слышала о моей вспышке.
– Наберись терпения, – говорит она. – Мы учим вас именно так не без причины.
– Когда же , Лэм, когда ?! – то и дело жалуюсь я своей лошадке.
Легко Наташе советовать мне быть терпеливой, но тут есть разница: ждать того, что, как ты знаешь, должно произойти, и неопределенно ждать исполнения смутных обещаний. Лэм тихо ржет в ответ и хватает сено из кормушки. Иногда у меня создается впечатление, что она видит во мне настоящего невротика, которого можно успокоить доброй шуткой.
Этим вечером мы во время патрулирования тенью следуем за ланселотами знакомым маршрутом – вдоль изгиба Темзы от территории Тинтагеля вниз по течению к старым кирпичным фабрикам к югу от реки, к Королевскому Ботаническому саду, где красуются медоносные цветы, огромные, как рупоры.
Эмори подает нам знак выстроиться в колонну по одному, чтобы пересечь реку, и ведет нас в узкий туннель, который служит переходом в Итхр под Темзой. В Аннуне стук копыт наших лошадей смешивается с постукиванием ночных существ, что шныряют в щелях между плитками.
Когда мы выходим на открытый воздух, Олли придерживает своего коня Балиуса и ведет его рядом с Лэм. Олли непривычно молчалив с того дня в рыцарском зале, когда я отказалась спорить с ним, и молчалив он не только со мной, но и с другими сквайрами, которые его не поддержали. Ему неинтересно говорить мне гадости, если он не ощущает поддержки.
– Я нашел кое-что еще, – тихо сообщает он мне. – Насчет Мидраута.
– Что?
Я от изумления дергаю уздечку Лэм, и она взбрыкивает, протестуя.
– Кое-что замазано, – говорит Олли.
– Ты о той табличке? – спрашиваю я.
– Кое-что еще. Не в Аннуне. В Итхре. В старых маминых записях.
– Мамины записи у меня , – говорю я. – Они в моей спальне.
Олли ухмыляется:
– Ну да, они там.
– Ты влез в мою комнату? Да ты просто…
– Расслабься, – перебивает меня Олли. – Я заглянул только в мамины записи, твоих вещей я не трогал. В отличие от тебя.
Я на время теряю дар речи: Олли, похоже, искренне думает, что ничего страшного нет в том, чтобы зайти в мою комнату без разрешения, если он не роется при этом в ящиках моего комода.
– У мамы есть записи Мидраута, ты ведь знаешь? – продолжает Олли.
– Тот диктофон? Как ты заставил его работать?
– Нашел приятеля, он перевел запись в мой ноутбук. Включу тебе дома, если хочешь, – говорит Олли.
Я нерешительно киваю. Я на неизвестной территории рядом с этим новым, вполне цивилизованным братом. Часть меня даже хочет обнять его. Другая часть гадает, когда же я обнаружу ловушку, подвох, предательство. Мысль о том, что он может мне помогать просто так, совершенно нова и непонятна.
– Ты и мамин шифр разгадал? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь говорить небрежно.
– Какой шифр?
Ага. Все-таки я знаю что-то такое, чего Олли не знает. Я сумела выцарапать обратно кое-какую долю власти.
– В ее дневниках. – Я колеблюсь, но потом бросаюсь вперед очертя голову. – Я тебе покажу в Итхре, если хочешь.
Олли кивает, его осторожность под стать моей.
Олли пришпоривает Балиуса, чтобы догнать Рамеша. Мы исчерпали лимит на разговоры. Я глубоко дышу, мое сердце нервно стучит. Я не знаю, как справиться с этой переменой между мной и Олли. Моя настороженность всегда была слишком сильной, но теперь я начинаю понемножку ее разрушать. Я просто должна молиться, чтобы у меня хватило характера справиться, если – когда – он снова предаст мое доверие.
Эмори провел нас через старые лабиринты узких мощеных улочек, что лениво тянутся вдоль реки. В проходах и проулках я замечаю сны тех, кто жил давным-давно: медведи, которых ловят на приманку, деревянные корабли, покрашенные в яркие цвета и готовые к приключениям. Я уже почти решилась проверить, смогу ли я, после всего, присоединиться к разговору Рамеша и Олли о боевых порядках, когда вдруг чувствую неприятное шевеление где-то в желудке. Как будто кто-то пытается извлечь из меня внутренности, не разрезая живота.
Мы огибаем угол и видим великолепие театра «Глобус», его соломенная крыша похожа на аккуратную шляпку. Но когда мы приближаемся, в передней части группы начинается странное бормотание. Я колеблюсь. Впервые с тех пор, как я пришла в Аннун, мне хочется, отчаянно хочется развернуться и удрать в Итхр. Олли снова подает назад, но на этот раз он держится за живот.
– Какого черта? – говорит Феба.
И я, вопреки всем инстинктам, заставляю себя посмотреть вперед.
У входа в «Глобус», между плетнем и штукатуркой, под светлой соломой сгустилась плотная тьма. Вместо шумного смеха зрителей и звуков шекспировской пьесы от тьмы исходит молчание. Я никогда не осознавала, что отсутствие звуков может быть таким агрессивным, пока не увидела вот это. Эмори настойчивым тоном говорит что-то в свой шлем. Рамеш пускает лошадь вперед, чтобы рассмотреть все поближе.
– Назад! – кричит ему Эмори. – Ты что, не видишь, что это опасно?
Я, хотя и сгибаюсь пополам, хотя и слышу, как Олли рвет в кустах за моей спиной, тоже заставляю Лэм двинуться вперед. Но я не хочу слишком приближаться к этой дьявольской двери. Я хочу услышать, что говорит Эмори. Я закрываю глаза, борясь с тошнотой, и сосредоточиваюсь.
– Организуйте рыцарей, чтобы охранять это место день и ночь, – требует Эмори. – Мы не можем рисковать, нельзя, чтобы кто-то из сновидцев подошел слишком близко. И скажите лорду Элленби, чтобы поспешил сюда. Мне плевать, с кем он там встречается. Скажите ему, что он был прав. Скажите, что это началось снова.

19

За то короткое время, которое требуется лорду Элленби, чтобы добраться до нас, я вынуждена спешиться. Я сворачиваюсь, как улитка, на берегу, пытаясь удержать свои внутренности, которые вот-вот окажутся снаружи. Рядом Олли, точно в таком же состоянии. Феба и Рамеш суетятся возле нас. Рамеш пытается похлопать Олли по спине, но Олли отталкивает его.
– Почему вы не чувствуете того же? – выдыхаю я. – Это же идет вон от той двери.
– Не знаю, – отвечает Феба, поглаживая меня по спине. – То есть я очень странно себя чувствую, да, но не до болезни. Похоже, это только с вами двоими происходит.
– Повезло же мне. – Олли сплевывает между двумя приступами рвоты.
Далекий стук копыт сообщает о прибытии Элленби вместе с целой свитой харкеров, рееви, аптекарей и одним венеуром. Лорд Элленби лишь мельком смотрит на нас, спешиваясь, и тут же быстро идет вместе с Эмори к двери театра. Венеур пытается подойти к дверям вместе со своим морриганом, но тот, как только чует вихрь сквозь свой колпачок, начинает пронзительно, испуганно кричать.
Двое аптекарей спешат ко мне и Олли, кладут нам на лбы холодные компрессы.
– Должно быть, аллергическая реакция, – говорит мой аптекарь – высокий седеющий мужчина, представившийся как Дрю. – Это случается чаще, чем можно подумать, хотя я ни разу не видел чего-то столь жесткого.
– У нас аллергия на ту черную дыру? – спрашивает Олли.
Аптекарь качает головой:
– Скорее, на одно из тех вьющихся растений.
Он показывает на яркие усики, оплетающие стену, что отделяет дорогу от реки. Я киваю, хотя втайне согласна с Олли – я просто уверена, что тошнота связана с черным дверным проемом. Компресс немного помогает ослабить ее, а я наблюдаю за тем, как лорд Элленби приказывает рыцарям Эмори охранять вход. Она что-то шепчет ему, кивая в сторону сквайров. Элленби наконец снова садится в седло и уносится к Тинтагелю.
– А нам хоть что-то объяснят насчет?.. – Рамеш не договаривает.
Эмори обращается к нам:
– Вы все немедленно вернетесь в замок. И ждите в холле.
– Ты тоже едешь? – спрашивает Феба.
– Нет, я останусь здесь. Мы должны быть уверены, что никто не подойдет к «Глобусу».
Она пресекает всякие «почему?», готовые сорваться с нескольких десятков губ, одним суровым взглядом:
– Садитесь на лошадей и возвращайтесь в Тинтагель.
Мы делаем, что приказано. Аптекари помогают Олли и мне сесть в седла, и по мере того, как мы удаляемся от «Глобуса», моя тошнота проходит. И к тому моменту, когда мы скачем по подъемному мосту на территорию замка, она кажется внезапным опустошающим сном. А Тинтагель наполняет какая-то новая, другая энергия. Вокруг тихо, воздух насыщен вопросами, на которые нет ответа. Все больше старших танов суетятся на галереях и между кабинетами, у них напряженные лица, – а мы все предоставлены самим себе.
Я одной из первых замечаю лорда Элленби, появившегося из своего кабинета. Одним взглядом Элленби созывает капитанов разных лоре и тихо отдает им приказы. Покончив с этим, он обращается ко всем остальным в замке, и его голос достигает даже верха самой высокой башни.
– Сквайры, ко мне! Остальные – по своим залам. Там вам все скажут капитаны.
Рейчел смотрит на меня и уходит с несколькими своими друзьями-харкерами. Сквайры тихо бормочут, заинтригованные, пока мы следуем за лордом Элленби прочь из замка, через двор и снова по подъемному мосту. До сих пор за стены Тинтагеля выходили только сквайры-рыцари и сквайры-аптекари, и сейчас остальные – рееви, харкеры и венеуры – сбиваются в маленькие группы, нервничая из-за снов и кошмаров, которые теперь уже так хорошо знакомы мне. Я не обращаю внимания на их разговоры, следя за тем, куда именно ведет нас лорд Элленби. Слова Эмори – «это началось снова» – наполняют меня кипящим предвкушением.
Мы держим путь на восток, повторяя маршрут, которым я и Андраста шли в мою первую ночь в Аннуне. Но прежде, чем мы доходим до «Тауэр-Хилл», лорд Элленби поворачивает в какой-то проулок. Вдали я вижу статую и соображаю, что это та самая, которую я заметила с главной дороги в свою первую ночь здесь. Когда мы подходим ближе, проулок открывается в какой-то внутренний сад. А статуя оказывается чем-то вроде монумента – это обелиск, увенчанный шаром, на нем вырезана эмблема танов. Он не золотой, как мне показалось в ту ночь, он янтарный, и проходящие через него солнечные лучи сплетаются в своего рода одеяло, укрывающее весь сад. Внутри янтаря виднеется множество самых странных предметов, сотни, по видимости, случайных вещей: игрушечный солдатик, серебряная чашка, даже пара перчаток. Мне казалось, что ленты, которые я заметила несколько месяцев назад, привязаны к самому обелиску, но они свисают с деревьев и цветов, что окружают это пространство.
Все остальные толпятся вокруг обелиска, но мой взгляд приковали бумажные ленты, висящие на ветке над моей головой. Это не просто украшение: ленты покрыты записками.
Сладких снов, Розалинда! Мы скучаем по тебе. 
Чарли – товарищу и лучшему другу. Не знаю, как жить без тебя. 
Клементу и Эллен. Мне так жаль, я прошу прощения за все. 
Клемент и Эллен – они были в списке маминого полка в тех архивных записях. Но тут лорд Элленби начинает говорить, и имена вылетают у меня из головы.
– Пора вам узнать кое-какую горькую правду о нашем прошлом.
Он умолкает, и я почти уверена, что он смотрит на Олли и меня, как будто оценивая, насколько мы готовы услышать то, что он собирается сказать. Я вскидываю голову, отвечая на его взгляд как можно более уверенно.
– Все вы знаете об инспайрах. Вы знаете, что мы можем только изменять их в ограниченных пределах, но даже и это трудно. Ну, то есть это не для всех так.
Сквайры топчутся на месте, не понимая, какое все это имеет отношение к случившемуся в «Глобусе» или как это связано с монументом, перед которым мы стоим, да еще вдруг мысль о том, что те основные правила, которым нас учили, могут оказаться неверными…
– Время от времени появляется некто, кто может манипулировать инспайрами, как захочет. А если вы можете управлять инспайрами, вы можете управлять воображением. Такие люди могут читать и контролировать мысли всех и каждого в Аннуне.
– Вот это прикольно , – шепчет Рамеш.
Я тут же представляю, что способна заглядывать в чужие мысли – могу сразу увидеть, что они думают обо мне. А потом изменить это, заставить перестать дразнить меня. Даже вызвать симпатию ко мне. Мою грудь наполняет тоска желания. Да, это было бы нечто.
– Такая сила рождается один-два раза за поколение, но, когда это случается, об этом все знают. Первым известным нам человеком, обладавшим подобной силой, был король Артур. Поэтому такие способности называют иногда Королевской Силой.
– Очень оригинально, – замечает Олли.
– Но их настоящее название – Иммрал.
Это слово тоже есть в архивах, в папке короля Артура.
– Люди, обладающие Иммралом, пользовались им и ради великого добра, и ради великого зла. Королева Боудикка, Чингисхан, даже Моисей. Видите ли, люди с Иммралом способны создавать сны и кошмары. Подумайте о том, что бы вы могли сделать для сновидцев, имей вы такую власть.
Я мыслила слишком узко, слишком ограниченно, когда представляла, что заставляю людей менять отношение ко мне. Я могла бы заставить их полюбить меня. Я могла бы натравить их на Олли, точно так же как он напускает других на меня. Я в ужасе отшатываюсь от этой мысли, вспомнив недавний разговор с Олли, но, возможно, мне нужно было бы дать ему слегка попробовать то, через что он вынуждает проходить меня.
А лорд Элленби уже снова говорит:
– Около тридцати лет назад, когда я был молодым рыцарем, появился некий сквайр, обладающий Иммралом. Мы сразу это поняли, потому что все иммралы имеют еще одну общую черту, кроме силы: у них у всех фиолетовые глаза.
Сквайры вокруг меня вскрикивают и начинают перешептываться, слышится имя Себастьяна Мидраута. Мы с Олли и Рамешем переглядываемся.
– Да-да, – ворчливо произносит лорд Элленби. – Очень странно – узнать, что некто, известный в Итхре, был некогда одним из вас. В тот день все тоже были взволнованы. Себастьян Мидраут стал самым молодым главой танов в истории Тинтагеля. Но я ведь сказал, что иммралы использовали свою силу и для добра, и во зло. Ну вот, Мидраут не принадлежал к творящим добро. Нам понадобилось некоторое время, чтобы разобраться в этом, но он начал ставить опыты над сновидцами. Проверять, насколько он может повлиять на их сознание, пока они не сойдут с ума. Выяснял, какие именно кошмары лучше всего годятся для управления их воображением. И он начал извлекать инспайров из Аннуна.
– Простите, сэр, что вы имеете в виду? – вырывается у одной из рееви. – Как это можно извлечь инспайров? Разве Аннун не создан  из них?
– Верно, мисс Аткинсон, – кивает лорд Элленби. – И только иммралу могло прийти в голову попытаться сделать такое. Но Мидраут – один из сильнейших иммралов, о каких только мы слышали. И когда он стал вытягивать из Аннуна инспайров, он создал такие зоны, своего рода карманы, в которых не могли существовать ни инспайры, ни воображение. Но все наше ощущение своего «я» опирается на воображение. И если его отнять у нас, ну…
Он предоставляет нам самим вообразить это самоубийственное безумие, невозможность понять, кто мы такие. Не в смысле «я не могу вспомнить, что я пятнадцатилетняя девочка», а в смысле отсутствия осознания самой своей сути.
– Вы видели сегодня в «Глобусе» один из таких карманов. Их называют календами, и это самое опасное, на что только можно наткнуться в Аннуне. Двадцать лет назад мы находили их повсюду, – продолжает лорд Элленби. – И наконец мы сумели связать их с Мидраутом. Он использовал свою силу и свое положение главы танов, чтобы заметать следы, но с помощью морриганов мы сумели изгнать его из танов.
Я думаю о статье, которую читала, и о том, что говорил мне папа: Мидраут на какое-то время брал нечто вроде перерыва, удалившись от публичной деятельности.
– Но мы совершили ошибку, – признается лорд Элленби. – Мы предполагали с помощью морриганов лишить воображения его самого, и тогда он уже не смог бы вернуться в Аннун. Но он сбежал до того, как они успели закончить дело. И несколько месяцев спустя некий ассасин – трейтре – начал убивать наших рыцарей. Его нанял Мидраут. Кто знает, зачем он это сделал. Некоторые думают, что это была месть, или он просто хотел показать свою силу. А я лично думаю, что это было для него способом вернуть часть утраченной гордости. Но какова бы ни была причина, тот единственный трейтре сумел убить почти две сотни рыцарей за три месяца.
Все молчали. Я смотрела на монумент и на сотни вплавленных в него предметов. И теперь я понимала, что каждый из них был оружием погибшего рыцаря, когда тот был жив. Я отмечаю взглядом наушники, грубо разломленные пополам, и почти слышу отчаяние и ужас того рыцаря в его последние секунды. Ленты шелестят на ветерке, дующем с реки, шепча о потерях и сожалениях.
– Мы годами охотились на Мидраута в Аннуне, – снова говорит лорд Элленби. – Мы на самом деле никогда и не сомневались, что он оправится. У нас были некоторые представления о том, чем он занимается и где проникает в Аннун, и нам известно, где он устроил свою базу, но из-за его Иммрала нам слишком опасно сталкиваться с ним, пока мы не узнаем намного больше. Тот календ, который вы только что обнаружили, подтверждает наши страхи – тем более учитывая его взлет в Итхре: его сила полностью восстановилась. А поскольку Мидраут снова ищет власти, нам всем нужно быть готовыми к тому, что он попытается закончить то дело, которое начал много лет назад.
Шепот вспыхивает снова; встревоженные сквайры теперь гадают, на что они подписались, черт побери, решив стать танами. Я обхожу сад по периметру, мое сердце колотится, переполненное этим новым знанием. А потом я вижу то, что искала. Яркая красная лента с надписью знакомым почерком на одной стороне – почерком мамы.
«Эллен, милая, – написано там, – вернись ко мне».

20

Март 2005 года 
Горе погрузилось в глубокий колодец внутри Уны. Иногда ей казалось, что она может сойти с ума, если не проколет себе лодыжку и не выпустит его наружу. Это была ее вина. Если бы она не стала расследовать дела Мидраута, ничего бы не произошло. Может, он старался ради пользы сновидцев. В конце концов, кто она такая, чтобы судить о моральной стороне тайных экспериментов в Аннуне?
Когда погибли Эллен и Клемент, лорд Ричард перенаправил ее к паломидам. И теперь она была здесь, следуя за Джеффри Грином через Камден, пытаясь затоптать свой ужас. Палатки и бары предлагали множество укрытий, где мог спрятаться Мидраут. Но как  он это сделал? Он не может быть настолько силен, чтобы убить ее друзей, уже не может.
За гамом сновидцев Уна почти не слышала негромких голосов рыцарей рядом. Она повернулась в седле – и вдруг точно осознала, что случилось с Эллен и Клементом. Так вот что творил Мидраут.
Существо, возвышавшееся над ней, было прекрасно – и не потому, что было золотым, а благодаря своей грации. И бесстрашной уверенности в том, что оно – самое могущественное существо в этом городе. На мгновение Уна даже порадовалась, что ее друзей не уничтожил какой-нибудь заурядный кошмар.
Тварь одним прыжком перескочила через Уну и упала на одного из ее спутников, одним ударом оторвав голову его лошади.
– Нужно немедленное подкрепление! – крикнула Уна в свой шлем, пока Джеффри как мог перестраивал полк. – Он раздобыл трейтре! Это трейтре!
Она не слышала ответа харкера.
– Уна, назад в Тинтагель! – кричал Джеффри, безрезультатно стреляя, пока тварь вытанцовывала вокруг него.
Роз Эванс, помощница Джеффри, храбрая и безоглядно преданная, бросилась к твари, хотя и должна была знать, что схватка не имеет смысла. Трейтре отшвырнул ее в сторону, а потом откинул назад голову в пародии на смех, перед тем как прыгнуть на Джеффри.
– Уна, я приказываю: назад, в Тинтагель! Скажи им, скажи им…
Монстр вырвал у Джеффри ружье вместе с рукой. Рука упала рядом с Уной. Та уставилась на пальцы, все еще нажимавшие на спусковой крючок.
– Это… приказ… – пробормотал Джеффри.
Монстр играл с ним. Он с любопытством вонзал в Джеффри когти, один за другим. Именно в этот момент Уна поняла, что в трейтре осталось еще нечто человеческое. Только человек мог быть настолько жестоким.
Она соскочила со спины Этон и заставила кобылу убежать. А сама прижалась к земле, воображая, что становится все меньше и меньше, так что к тому времени, когда она поравнялась с трейтре, она стала размером с кошку. Ей ни за что бы не убежать, если бы она помчалась сразу, но теперь, возможно, ей удастся ранить монстра, и, если он захромает, у нее появится шанс добраться до замка.
Она уже была так близко, буквально могла дотянуться до коленного сустава его задней ноги. Не обращая внимания на предсмертный хрип Джеффри, Уна занесла нож, высматривая самую уязвимую точку. И когда нашла ее, стала быстро бить в нее.
У монстра не было рта, так что он не мог кричать, но он заметался, сдирая шкуру о дорогу. Уна мгновенно вернулась к своим нормальным размерам и подбежала к Джеффри. Он еще дышал. Уна подняла его и подозвала его лошадь, топтавшуюся поблизости. Посадив Джеффри в седло, Уна обвязала поводья вокруг его талии и отправила лошадь по дороге к Тинтагелю.
Теперь и ей нужно было бежать.
Но…
Трейтре.
Если она сумеет убить вот этого, то наверняка Мидраут снова потерпит поражение? И это могло бы стать платой за ее страдания. Местью за Эллен, и Клемента, и остальных.
Монстр корчился от боли в ране.
– Ты убил моих лучших друзей, – сказала ему Уна.
Трейтре затих.
– Вряд ли ты счастлив такой, как ты есть, – продолжила Уна.
И показала свой нож.
Трейтре не шевельнулся. И если бы Уна могла прочесть выражение каких-то чувств на его гладкой голове, она бы подумала, что это тоска. Она осмелилась подойти на шаг ближе.
Глупая Уна.
Тварь подпрыгнула и полоснула когтем по руке у самого плечевого сустава Уны. Закричав от шока и боли, Уна упала, хватаясь за ослабевшую руку, пытаясь удержать ее. Она видела собственные мышцы и кость. И единственным, что не давало ей потерять сознание, было острое понимание того, что она обязана выжить.
Трейтре чуть придвинулся к ней, лишь слегка прихрамывая на пострадавшую ногу. Он ее обманул. Над Джеффри он издевался просто ради забавы. Так насколько же хуже он обойдется с тем, кто причинил ему боль?
Ударившись спиной о стену, Уна закрыла глаза. Этот путь со временем должен пройти каждый. Она просто ступила на него раньше большинства. Уне хотелось успеть попрощаться с Ангусом. А больше всего ей хотелось привести в мир своих малышей. Она отказывалась рыдать, абсолютно отказывалась, но слезы все равно текли.
– Пожалуйста, – сказала она, открывая глаза и кладя ладонь на свой живот, – просто прошу, не убивай меня здесь. Убей в другой раз, когда захочешь. И делай это как захочешь медленно. Просто не надо здесь, пожалуйста…
Тварь застыла. Она не смотрела на живот Уны, но Уна знала, что тварь понимает. Ее беременность в Аннуне была не так заметна, как в Итхре, но есть нечто общее у всех беременных женщин, это видно по тому, как они себя ведут. Тварь наклонила голову.
– Спасибо, – сказала Уна.
Может, это шанс для близнецов. Может, их смогут спасти в Итхре. Уна отогнала мысль о том, что это не сработает. Такое отчаяние не вынести. Она снова закрыла глаза.
Какое-то мгновение она ощущала присутствие монстра, его дыхание совсем рядом со своим лицом. А потом ее щеки коснулся прохладный воздух. Уна открыла глаза. Трейтре исчез.

21

Наша тренировка пошла ускоренно после обнаружения календа в театре «Глобус». Рееви и венеуры без устали укрепляли Тинтагель. Морриганы стояли на страже в надежде, что смогут завершить то, что началось пятнадцать лет назад.
В Итхре Мидраут, казалось, был везде, куда ни посмотри. Может, это уже давно началось, но я по-настоящему замечаю это только теперь. Логотип его партии – буква «V» в круге – украшает фонарные столбы, вырезан изнутри на дверях туалетов, его таскают на своих сумках подростки и взрослые. Невозможно включить телевизор без того, чтобы его лицо не появилось в новостях, он явно всегда готов высказать свое мнение по абсолютно любому вопросу. Может, у меня началась паранойя, но я уверена, что каждый раз, когда его имя упоминается в Итхре, люди бросают в мою сторону злобные взгляды.
Подтверждение того, что именно он стоял за всеми теми смертями, – вот что мне было нужно. Это избавляет меня от неуверенности и помогает сосредоточиться на тренировках и на знании о том, как справиться с трейтре.
– Хотите честно? – говорит нам мисс Ди после того, как объясняет сложные ходы контратаки. – Если наткнетесь на одно из этих чудищ, бегите со всех ног или прикиньтесь мертвыми. Это единственная причина того, что я до сих пор здесь.
Однако, несмотря на ощущение неизбежного, трудно не увлечься весельем Рождества. И как будто недостаточно гирлянд из плюща и омелы и сугробов – по улице становится невозможно проехать еще и из-за густого аромата корицы. Когда мы практикуемся в полете, нас теперь сопровождают не только ангелы, но и северные олени.
Всего через несколько месяцев наступит Остара – день, когда мы станем полноправными рыцарями. Мы уже умеем гораздо больше – например, объединяем полет и паркур, так что можем нестись в воздухе, отталкиваясь от стен зданий, как балетные воины. Мы больше времени уделяем тренировкам с оружием. Феба научилась впечатляюще перепрыгивать со своей лошади на своего льва, используя их для отвлечения и смущения кошмаров. Командиры всех пяти полков приходят теперь на все занятия. Райф занимает место отсутствующего Самсона во главе бедеверов, он сидит рядом с Наташей и Эмори, Арнольдом из дагонетов и Флорой из паломидов. Они со стороны наблюдают за нами, делая какие-то заметки и совещаясь.
– Они определяют, кто для какого полка подходит, – сообщает нам одна из рыцарей бедеверов, Амина. – Наташа, наверное, не возьмет тебя, Рамеш, потому что она уже выбрала двух всадников с копьями в Гэвейн. Нет смысла иметь больше.
Тренировки начинают приобретать дух состязания, и разные группы и друзья действуют вместе, доказывая, что их следует взять в один полк. Рамеш и Олли разработали свой трюк: они научились обмениваться оружием на полном скаку. Я по большей части держусь сама по себе, несмотря на попытки Фебы убедить меня пользоваться львом Дональдом как спортивным матом для приземления.
Люди из других лоре тоже теперь приходят посмотреть на наши тренировки.
– Один из аптекарей явно принимает ставки на то, кто в какой полк попадет, – весело говорит Рамеш.
Я не могу сдержать дрожь волнения, пробирающую меня. Так удивительно быть частью подобных событий. Но это немного меняется, когда Рейчел позже говорит Фебе и мне, что мной пока что заинтересовалась лишь она.
– Никто просто не знает, куда тебя включить, Ферн. – Она пожимает плечами. – Но я делаю ставку на тебя. И возьму вас вместе с Олли в Гэвейн.
Я не утруждаю себя объяснениями, что мы с Олли так же способны действовать вместе, как лорд Элленби плясать чечетку. Наши с Олли дорожки не пересекались в Итхре с той ночи, когда мы наткнулись на дело рук Мидраута в театре «Глобус». Но как-то днем, вернувшись из школы, я нахожу на столе в своей спальне записку:
Принеси вечером в мою комнату мамины сообщения, и я включу магнитофонную запись. О. 
Он снова вломился в мою комнату! Надо выяснить, смогу ли я сменить замок так, чтобы папа не заметил. Но я совсем забыла о той маминой пленке. И потому выполняю указание и стучусь в комнату Олли, держа в руке свою рыцарскую книгу.
– Вот.
Я открываю свою тетрадь на первой странице, где находятся мамины сообщения, и показываю брату.
– Если сумеешь расшифровать, буду рада.
Олли всматривается в написанную ерунду. Первое «стихотворение» кажется еще более странным теперь, когда я смотрю на него невыспавшимися глазами.

Потеря найдется легко, утрата
Всегда
безвозвратна, да, да, найдется легко.
Пропажа заменится всегда легко. Утрата, да, всегда
тяжела.
Пропажа, печаль, да, грусть,
да, вернется легко обратно. Найдется, да, печаль одна,
                                                      печаль тяжела.

– Что за черт? – говорит Олли.
– А я знаю, да? Где запись Мидраута?
Олли нажимает кнопку «проиграть» на своем телефоне, потом отдает телефон мне, а сам сосредоточенно всматривается в сообщение мамы. Я слышу, как запись потрескивает, оживая. Женский голос шепчет: «Проверка, проверка, раз, два, три…» По моим спине и плечам бегут мурашки.
– Это мама?
– Жутковато, правда? – отвечает Олли, хмурясь на рыцарскую книгу.
Это более чем жутковато. Это безумие. Я думала о своей матери постоянно с того дня, как поняла, что ей бы следовало быть в моей жизни. И вот теперь, пятнадцать лет спустя, я впервые слышу ее голос с тех пор, как была еще слишком мала, чтобы его запомнить.
– Запись от двадцать восьмого декабря две тысячи четвертого года , – шепчет мама.
Ее голос ниже, чем я себе представляла; он успокаивает. Слышен также какой-то скрежет, шорох.
– Что она делает? – спрашиваю я.
Олли раздраженно встряхивает головой, потом сует мне цифровой диктофон из маминых вещей.
– Я нашел это здесь, – говорит он. – Это шпионский диктофон. Предполагается, что он способен уловить голос даже сквозь стену. Мне кажется, она его как раз и прижимала к стене. А теперь помолчи, не мешай.
Я проглатываю возражение и прижимаю телефон Олли к самому уху. Слышатся голоса, но почти невозможно разобрать, что именно они говорят.
– Крайне важно… потребовать, чтобы они сделали ход… Себастьян… должно быть первого мая …
Голоса внезапно умолкают. Запись продолжается, но на ней только треск статического электричества, как будто в дело вмешалась немая неведомая сила. Потом снова слышен голос, безусловно голос Мидраута, хотя и приглушенный.
– Слишком громко , – говорит он, резко выговаривая «г». – Уж слишком громко .
Голоса снова становятся тише, я уже ничего не могу разобрать.
– И это все? – говорю я, разозлившись из-за того, что отдала Олли рыцарскую книгу за несколько ничего не значащих слов.
– Ага.
Я уже готова вырвать у него тетрадь, когда вдруг осознаю важность некоей части записи.
– Первого мая – Белтейн, – размышляю я вслух.
– Вот и я об этом подумал.
Белтейн, как и Самайн и Остара, важная дата в календаре танов. Мы не отмечаем Белтейн так же, как другие дни, но он важен потому, что это один из тех дней, когда завеса, разделяющая Аннун и Итхр, становится наиболее тонкой. Инспайры напирают на дверь между мирами, а это значит, что Белтейн – одна из тех ночей, когда воображение сновидцев разыгрывается сильнее всего, и рыцари заняты больше обычного. Я через плечо Олли заглядываю в рыцарскую книгу.
– Ты уже что-то понял?
Олли качает головой:
– Нет, но… мне это почему-то кажется действительно знакомым.
– Что ж, это нам поможет. Мы по-прежнему понятия не имеем, о чем они говорят, но тебе это хотя бы кажется знакомым.
Олли бросает на меня короткий взгляд:
– Если тебе просто хочется выглядеть сукой, то лучше уйди.
Я уже готова огрызнуться, но тут вдруг осознаю, что, вообще-то, Олли сегодня ведет себя благопристойно по отношению ко мне – ну, во всяком случае, не так, как обычно. Я ведь в одиночку все равно ни к чему не пришла бы, пытаясь расшифровать мамин код. И все же я не могу заставить себя извиниться.
– Надеюсь, ты вскоре вспомнишь, почему тебе это знакомо.
Я забираю у него рыцарскую книгу, держа ее как бутылку с горячей водой.
– Да. – Губы Олли изгибаются в улыбке. – Возможно, увижу это во сне.

– Поспешите, сквайры, седлайте коней быстрее. У нас есть для вас кое-какое развлечение в честь кануна Рождества, – рявкает мисс Ди, когда мы приходим в конюшню.
– То, как она произнесла «развлечение», наводит на мысль о каком-то экзамене, – замечает Рамеш.
– О пытке, – возражает Олли.
– Смотри, накаркаешь, – через плечо бросает Феба, отгоняя льва Дональда от лошадей.
Вскоре мы уже сидим в седлах. Тихо падает снег. К мисс Ди присоединились еще несколько учителей. Мне нравится ощущать кожей холод. Я в последние дни больше свободного времени тратила на то, чтобы шнырять по замку, чем тренироваться в верховой езде, как обычно. Но я не знаю, где еще начать поиски новых ключей к маминой жизни. Возможно, немного свежего воздуха и смена задач помогут родиться новым идеям.
– Считайте это уроком развития быстроты и маневренности, – говорит мисс Ди.
– Состязанием, – добавляет другой учитель. – Мы должны водрузить флаг танов на одном из парапетов лондонского Тауэра. Кто сделает это первым, тот выигрывает.
– И вы ни при каких  обстоятельствах не отвлекаетесь на сновидцев, сны или кошмары, – подчеркнуто произносит мисс Ди. – Приберегите свой героизм на дни после Остары, большое спасибо. Мы будем находиться вдоль маршрута – на тот случай, если вам понадобится помощь в какой-нибудь сомнительной ситуации.
– Сквайры-харкеры тоже будут сегодня испытывать свою отвагу. Надевайте это – и узнаете, с кем будете в паре.
Каждому из нас дают шлем. Стальная шапка скользит на голову, и это ощущается как достижение совершеннолетия. В моем левом ухе звучит знакомый голос – Рейчел.
– Привет, Ферн, как, взволнована? Я духом буду рядом с тобой или, скорее, голосом!
– Привет. – Я пытаюсь говорить весело, хотя внутренне издаю стон.
– Давай это выиграем, ага? Команда мечты!
Лэм перебирает ногами и вскидывает голову. Мисс Ди и все учителя, кроме одного, исчезают за подъемным мостом, направляясь к своим постам.
Олли что-то бормочет на ухо своему коню. Наверное, старается подбодрить. Его взгляд изучает стены замка, ища наиболее подходящее место, чтобы перепрыгнуть. Мои чувства к брату как-то смягчаются. Меньше стало жгучей ненависти, больше осторожности, что ли. Но желание доказать, что я лучше, чем он, все такое же кипучее.
– Да, – говорю я скорее себе, чем Рейчел. – Я это сделаю.
Оставшийся учитель становится перед нами, вскидывает руки:
– Готовьтесь!
Я знаю, что мы с Лэм можем это сделать. Другие, возможно, и отработали уже прыжки через стены, но мы с Лэм все равно их превосходим. И есть ли способ лучше доказать мое право находиться здесь, чем победить в этой гонке? Олли оглядывается. Я вижу сверкающий вызов в его глазах.
– На старт!
Я прикидываю маршрут. Через стену в самой высокой ее точке, потом вниз, к реке, мимо монумента, и к Тауэру с южной стороны. Могу поставить мой ятаган на то, что все остальные помчатся по прямой, широкой улице. Это означает более легкий прыжок, и на первый взгляд кажется, что такой путь короче.
– Марш!
Лэм не нуждается в шпорах. Она бросается с места, как газель. Я сосредоточена на стене, которая почти в четыре раза выше нашего роста. Но я не колеблюсь. «Вверх!» – думаю я, мысленно поднимая Лэм, и в тот же миг ее копыта отрываются от земли. Мы легко переносимся через стену. Я оглядываюсь. Олли и остальные сделали именно то, чего я ожидала: они скачут к самой низкой части стены. Это плата за наслаждение собственным обществом – годы скитаний по лондонским улицам, вместо вечеринок, помогут мне победить в сегодняшнем соревновании.
Я направляю Лэм в проулок. Впереди вверху что-то мелькает в небе, как дневной фейерверк. Я не должна позволять этому отвлекать меня. Тауэр всего-то за следующей стеной. Я не вижу остальных сквайров, но чувствую, что обогнала их.
Инспайры ощущаются здесь плотнее и более видимыми, как шевелящаяся вуаль. Уже видны зубчатые верхушки Тауэра. Я замечаю флаг танов на ближайшем углу. Пятиконечная звезда в круге, символ пяти лоре танов, сидящих за Круглым столом.
А потом я слышу это. Отчетливый рев огня. Как я могла забыть – ведь этот монумент отмечает место начала Великого пожара в Лондоне, и он склонен взрываться пламенем. А я-то думала, что умно поступаю, выбирая этот маршрут. Мои мысли путаются, сбиваются в клубок. Я вижу дорогу впереди, слышу стук копыт Лэм, но могу думать только о том, что он слишком близко, слишком близко, чувствую его жар еще до того, как он касается меня.
Сосредоточься, Ферн .
Уже горит .
Не думай об этом, не думай о том, как велик может быть огонь, чтобы издавать такой шум.
Жир под моей кожей дрожит .
Потом я огибаю угол, и там – огонь. Он обвивает каменную колонну, стремясь вверх, словно желает пожрать само солнце. Все замедляется. В моей голове остается только крик. Потом я замечаю фигуру, что приближается к огню. Какой-то старик, на его морщинистом лице растерянное удивление, он смотрит на вершину огня. Мне хочется закричать: «Беги!» – но мое тело не мое, оно не подчиняется приказам. Лэм уносит меня от опасности в тот самый момент, когда старик подходит к колонне.
– Ферн, ты в порядке? – звучит в моем ухе голос Рейчел. – Ты должна суметь обойти пламя монумента, просто не приближайся слишком.
Голос Рейчел отделяет меня от паники. Я придерживаю Лэм.
– Там сновидец, – говорю я. – Он в опасности.
Следует пауза в долю секунды, когда я снова чувствую себя одинокой и застываю, потом голос Рейчел возвращается:
– Мы знаем. Туда уже кто-то спешит. Не вмешивайся, Ферн, ты не готова.
Она говорит настойчиво, взволнованно.
– Насколько они далеко?
– Паломиды рядом. Скоро будут.
Но старик уже совсем рядом с пламенем. Он протягивает вперед руку. Тот полк не успеет к нему, но и я не могу приблизиться к огню. Легче заставить меня дышать в космосе. Но должно же быть что-то такое, что я могу сделать. Если бы у меня были с собой мои мраморные шарики с брильянтами, я бы, пожалуй, смогла пригасить пламя, но они остались в моем шкафчике.
Лицо у старика открытое, доверчивое. Я понимаю, что произойдет дальше. Когда пламя охватит его, он начнет съеживаться, из его глаз пойдет дым, он уже не сможет увидеть, где огонь ударит в следующий раз, потом пламя побежит по его рукам…
– Не надо, Ферн! – кричит Рейчел.
Но я спрыгиваю со спины Лэм и бросаюсь к сновидцу. Я пытаюсь притвориться, что огня там нет, не обращать внимания ни на что.
– Назад! – кричу я старику. – Отойди!
Но он не видит и не слышит меня, слишком погруженный в свой сон, чтобы замечать что-то такое, чего он не ожидает.
Огонь цепляется за рукав старика и скачет вдоль него, и вот уже горит весь его свитер. Я опоздала. Лицо старика искажается детским удивлением, но он на самом деле не понимает, что происходит. Он не понимает, что вот-вот погибнет. А я только и могу думать, что о его семье, которая найдет его утром в постели, как папа нашел маму. Может, его кожа будет розовее, чем всегда, а может быть, все будет выглядеть как обычно, никаких намеков на то, почему его забрали у родных. Они будут говорить о почтенном возрасте, скажут, что это естественная смерть, хотя во всем этом нет ничего естественного.
Старик пронзительно кричит, а я бессильна. Разочарование, гнев, страх, отчаяние охватывают меня. Я ощущаю, как они проносятся по моим рукам. И хрустят в моих костях.
– Ферн! Ферн? Ты в порядке? – Голос Рейчел звучит отдаленно, он как неживой.
И тут что-то громко хлопает, как прорвавшаяся плотина. Мои барабанные перепонки рвутся. Мозг взрывается. Что-то холодное обрушивается на меня, но оно не останавливает красный жар, наполняющий мою голову, изнутри вонзающий ножи в мои глаза. Я поворачиваюсь – и меня почти сбивает с ног волна, нависшая надо мной. Река. Темза вышла из берегов и бьется в огненный столб. «Блестяще! – думаю я, когда боль становится слишком сильна и наплывает тьма. – Кто бы это ни придумал – блестяще».

22

Сначала я осознаю, что лежу в какой-то луже. Как унизительно. Я пытаюсь открыть глаза, хотя в моем черепе словно трезвонят церковные колокола. Я хочу спросить, что происходит, но у меня получается лишь несвязный стон.
– Думаю, она приходит в себя. Ферн?
Кто-то пробует приподнять меня за плечи, но от этого мою голову снова пронзает боль. Я, должно быть, закричала, потому что меня тут же снова опускают.
– Это что, кровь  у нее в ушах ?
– Заткнись, Рамеш.
А, это мой брат. В его голосе слышится что-то странное, как будто у него перехватило горло.
– Поднимай ее, Дрю, – говорит мисс Ди. – Лорд Элленби захочет узнать обо всем этом.
Дрю – так зовут капитана аптекарей. Что он тут делает?
– Лорду Элленби придется подождать. Она не в том состоянии, чтобы ее допрашивать.
Допрашивать? Я открываю глаза, но на меня тут же жестоко нападает солнечный свет. Я же просто пыталась спасти жизнь какому-то старику!
– Это не может ждать. Ты разве не видишь, что она сделала? Харкерам есть о чем поговорить.
Я в растерянности. Что я такого сделала? Здесь был огонь, а потом вода, но я ничего не делала, просто стояла на месте, как простофиля.
– Сновидец в порядке?
– Да, нормально, – отвечает Дрю. – Мы его разбудили. На нем почти ни следа, благодаря тебе.
– Что?
Я не вижу в этом никакого смысла.
Мисс Ди приседает рядом со мной на корточки.
– Прости, Ферн, – говорит она таким нежным голосом, какого я никогда не слышала.
Ее руки проскальзывают под мои колени и под спину, и я вдруг оказываюсь в седле своей лошадки.
– Ей необходим хороший отдых, Элайн, и как можно скорее! – кричит Дрю, когда мисс Ди уводит Лэм прочь.
Обратный путь до Тинтагеля мучителен. Лэм изо всех сил старается двигаться плавно, но каждое цоканье ее копыт посылает волны боли прямиком в мой мозг. И к тому времени, когда мисс Ди сажает меня на стул перед столом лорда Элленби, я только и могу, что сосредоточиться на его глобусе, медленно вращающемся на подставке. Мисс Ди и Элленби о чем-то тихо говорят, потом она уходит. Лорд Элленби опускается на корточки передо мной:
– Ферн? Мне сказали, что у тебя редкий дар.
Мне трудно уследить за тем, что он говорит. Моя голова слишком болит, и слова слишком сложны для меня сейчас.
– Это какая-то ошибка, – хриплю я. – Я ничего не делала. Там был сновидец. Я ждала помощи, а потом кто-то устроил волну.
– Это была ты сама, Ферн. Ты вызвала волну, потому что паломиды не успевали вовремя.
Я думаю о шуме воды, о резком звуке в ушах, о хрусте, пронесшемся по моим костям. Разве можно представить, что это и вправду была я?
– Ох… ну ладно, пусть будет так. Можно мне теперь лечь в постель?
Лорд Элленби улыбается:
– Разве ты не понимаешь, что сделала?
– Ага. Вызвала волну.
Это звучит смешно. Вызвала волну . Я начинаю хихикать, но тут новый приступ боли сотрясает мою голову.
– Да. Ты вызвала волну. Ты управляла инспайром, который создает Темзу, – а это один из самых устойчивых инспайров в этом мире. Подумай, Ферн. Подумай обо всем, чему ты уже научилась.
Я пытаюсь подумать хоть о чем-нибудь, но в голове у меня только «ох!». Перед моими глазами две черные точки, вроде той тьмы, что заполнила театр «Глобус». Что ж, видимо, я управляла инспайром. Но это ведь невозможно. Невозможно для любого, кроме…
Нет. Никогда. Огромное, здоровенное «Нет!». Я страдаю нарциссизмом, если даже просто думаю так.
– Ферн. – Лорд Элленби осторожно касается моей руки. – Ты обладаешь Иммралом.
– Не-а. – Я качаю головой.
– Никто кроме тех, у кого есть сила Иммрала, не смог бы сделать то, что только что сделала ты, Ферн.
Этого не может быть. Не важно, сколько я фантазировала на тему обладания такой силой в последние несколько недель. Это уж слишком.
– Это хорошо, что ты испугана, Ферн, – говорит лорд Элленби. – Такая мощная сила, как Иммрал, может быть соблазнительной. Посмотри на Себастьяна Мидраута.
Я вспоминаю кое-что еще, что нам говорили об Иммрале в ту ночь у монумента памяти павшим, и мое сердце снова подпрыгивает.
– Я не… – бормочу я сквозь нарастающую мигрень.
– Тебе необходимо, конечно, научиться справляться с этой силой…
– Перестаньте, – говорю я.
Моя головная боль и в сравнение не идет с этим чувством абсолютной неадекватности.
– Нет у меня Иммрала. Я должна быть способна управлять инспайрами и  читать мысли, верно? Так вот, я не умею читать мысли. Значит, и силы у меня нет. И у меня нет фиолетовых глаз, правда? Вы же так узнаете иммралов, верно?
К моему удивлению, лицо лорда Элленби освещается улыбкой.
– Подожди-ка.
Он быстро выходит из комнаты, и я слышу, как он кого-то зовет. Мне хочется, чтобы он делал это потише. Вернувшись, он наливает мне кубок пугающе-яркого питья, на вкус похожего на чили.
– Ферментированный лотос, – поясняет лорд Элленби, когда я давлюсь напитком. – А, входи!
Я оглядываюсь. В дверях стоит мой брат, бледный, с расширенными глазами.
– Почему бы тебе не сесть рядом с сестрой? – предлагает лорд Элленби.
Я отодвигаю свой стул как можно дальше.
– Сейчас, Олли, – говорит лорд Элленби, – я хочу, чтобы ты сделал кое-что для меня, и я хочу, чтобы ты отвечал мне честно.
– Хорошо, сэр, – неуверенно произносит Олли.
Лорд Элленби протягивает Олли руку. Олли после небольшого колебания берет ее. И становится еще бледнее… Он задыхается, сопротивляясь руке лорда Элленби. Тонкая струйка крови вытекает из его носа. Когда лорд Элленби отпускает руку Олли, мой брат фактически падает на спинку стула.
– Ты видел? – спрашивает лорд Элленби.
Олли кивает, его лицо напряжено, хотя я не понимаю – от изумления или от потрясения.
– Что это было? – спрашиваю я.
Лорд Элленби не обращает внимания на мой вопрос.
– Ферн, ты помнишь, что сказал Мерлин, когда вы с Олли вместе проходили Испытание? Он сказал: «Высижены из одного яйца». Ты следишь за мной?
Мои красные глаза встречаются со взглядом синих глаз Олли, и я вдруг все осознаю с безумной ясностью. Я всегда подшучивала над тем, что Олли досталась красота, а мне духовность, но я была куда ближе к правде, чем сама понимала. Мы близнецы. Красный и синий создают фиолетовый.
Я умею управлять мыслями, а Олли умеет их читать.
Мы две половинки.

23

– Рождественский пир готов!
Папин голос гудит снизу. Я еще даже душ не приняла. В моей голове словно носится какой-то паршивый кошмар, создавая хаос.
Обычно я помогаю папе рождественским утром: чищу пастернак, закладываю все нужное в миксер. Но сегодня я сказалась больной. Я просто не могу изображать приветливость, глядя на Олли, – после того, что мы узнали прошлой ночью. Но в любом случае у папы есть помощница – Клемми. В первый раз за те пять лет, что они вместе, она пришла на рождественский обед. Я слышу ее высокий голос, напевающий «На Рождество мне нужен только ты», он взлетает вверх по лестнице к моей закрытой двери.
Новость о моей силе разнеслась по Тинтагелю еще до того, как я успела выйти из кабинета лорда Элленби. Харкеры с высоты своей башни видели, чтó я смогла сделать, и уж конечно молчать не стали. Это раздражает меня сильнее всего. Не потому, что я стыжусь этого или некстати думаю о зависти других людей, но потому, что снова оказываюсь в дураках. Я ведь уже начала чувствовать, будто я – смею ли я это сказать? – как-то вхожу в общую массу рыцарей, пусть пока и не завожу друзей. Я им вроде как нравилась. Там я без ожогов, а цвет моих глаз они в общем приняли. А теперь каждый думает, что я обладаю Иммралом, и я снова другая. И это уже началось: когда прошлой ночью я вышла из кабинета лорда Элленби, меня встретили пристальные взгляды, бормотание и жиденькие аплодисменты. Даже Феба, всегда такая уравновешенная, выскочила из рыцарского зала, чтобы помахать мне рукой, словно подчеркивая, что она хорошо знакома с девушкой, обладающей Иммралом. Олли повезло. Никто не узнал еще о его половине Великой Силы, так что он мог спокойно выскользнуть из кабинета лорда Элленби следом за мной. И тут же его окружили ждавшие снаружи сквайры, но он увернулся от всех вопросов и удрал куда-то с Рамешем.
Мне страшно, что я оказалась в центре внимания, но еще сильнее меня пугает то, о чем прошлой ночью никто даже не упомянул. Лорд Элленби мог не сказать об этом прямо, но не нужно быть гением, чтобы сообразить: он многого ожидает от нас. Он говорил о том, чтобы помочь нам в тренировке нашей силы. Потом были еще острые, оценивающие взгляды, которые он бросал в мою сторону. Взгляды, на которые я не в силах была ответить. Взгляды человека, гадающего, что сделала девушка вроде меня, чтобы заслужить подобную силу, и сумею ли я справиться с ней.
– Идем, Ферни, еда пойдет тебе на пользу! – снова зовет папа.
Наверное, он прав. Запах индейки, и каштанов, и корицы, и всего того замечательного, что приходит с Рождеством, просачивается в мою комнату. Снимая пижаму и натягивая джинсы и побитый молью праздничный свитер, я стараюсь стряхнуть с себя страх, свалившийся на меня вместе с головной болью.
– Ох, ну и ну! – в ужасе восклицает Клемми, когда я спускаюсь вниз.
– Ты, вообще-то, меня уже видела пару раз, Клемми, – обиженно говорю я. – Наверное, могла уже и привыкнуть к моей внешности.
– Нет, милая, не в этом дело, – отвечает она, притворно улыбаясь. – Уши – у тебя там кровь…
Я отступаю назад прежде, чем она успевает ко мне прикоснуться. Но она права, – впрочем, я и сама чувствую, что на ушах что-то налипло.
– Что случилось, милая? – спрашивает папа, держа в руках маленький горшочек хлебного соуса, который пахнет чесноком. – Хочешь, вернись в постель, я принесу тебе все на подносе?
– Просто головная боль.
Следом за папой входит Олли, у него в одной руке клюквенный соус, в другой – блюдо с пастернаком.
– Выживет, – говорит он. – Или ты и в самом деле на пороге смерти, милая Ферн?
– Прекрати! – громко одергивает его папа до того, как я успеваю ответить.
Он со стуком ставит горшочек на наш маленький обеденный стол и возвращается в кухню, громко топая.
Мне бы ничего не хотелось так, как насладиться рождественским обедом без неловкого разговора, но деваться некуда. Я строю Олли гримасу, точно так же как и прежде сделала бы в такой ситуации, но теперь это кажется странным. Открытия прошлой ночи висят между нами, накаляя любое взаимодействие. Впрочем, папа и Клемми говорят достаточно, чтобы заполнить молчание между мной и Олли. Они болтают о работе и о погоде, о семейных традициях. А потом заговаривают о политике.
– А знаете, я, пожалуй, стал лучше относиться к Мидрауту, – говорит папа, прожевывая пастернак. – Он через многое прошел.
– Да, – соглашается Клемми.
– Он же раньше тебе не нравился, – говорю я.
– Ну, человек может и изменить мнение, разве не так?
– Мама тоже его не любила. И ты говорил, что она ему не доверяла, помнишь?
– Может, и так. А может, она бы тоже передумала, видя, как он снова поднимается.
– Сомневаюсь, – бормочет Олли.
Я невольно ловлю его взгляд. В его глазах отражается мое собственное разочарование. Значит, работа Мидраута по промывке мозгов начала сказываться на папе. Мне бы следовало знать, что он слишком слабоволен для того, чтобы этому сопротивляться.
– Хелен Корди его недолюбливает, – подчеркиваю я.
Возможно, напоминания о том единственном человеке, который пытался помочь мне после костра, будет достаточно, чтобы смутить папу? Впрочем, он не слушает; а может, просто не помнит.
– О, кто-нибудь еще это слышит? – Папа демонстративно прислушивается, глядя на дверь.
Мы с Олли одновременно испускаем стон. Папа разыгрывает этот спектакль с тех пор, как я себя помню. Он делает вид, что Санта-Клаус забыл о нас, так что нам остается довольствоваться лишь грандиозным обедом, который он приготовил. А потом, когда мы поедим, он притворяется, что слышит стук в дверь, и идет открывать.
– Кто там, милый? – с искренним недоумением спрашивает Клемми.
Это почти очаровательно.
– Смотрите-ка, что я нашел!
Папа возвращается из коридора с тремя подарками. Клемми восторженно пищит.
Олли получает новый ремешок для наручных часов, а я – набор глазури для керамики, дорогие краски, которые мне давно уже хотелось иметь. Я благодарно обнимаю папу. («Не меня благодари, а эльфов, которые о нас вспомнили!»)
Клемми получает маленький браслет-цепочку. Следует отдать папе должное, браслет очень симпатичный. По крайней мере, он не увешан сердечками или еще какой-нибудь ерундой в этом роде.
Я, немного нервничая, протягиваю папе мой подарок. Так уж сложилось за годы, что я что-то рисую или мастерю для него, и он всегда вешает мои произведения на стену или ставит на каминную полку. Но в этом году я приготовила нечто немного другое. Когда папа разворачивает бумагу, выражение его лица резко меняется, от искусственной благодарности переходя к потрясению.
– Ох, Ферн… – Голос у папы напряженный, низкий. – Это она. Точно…
Олли тянется посмотреть, что я нарисовала, и его лицо тоже меняется, хотя я и не могу понять, что на нем отразилось.
– Мама.
Было не так-то легко перенести на бумагу в Итхре все подробности портрета, который хранился в моем шкафчике в Тинтагеле. Я предпочла угольный карандаш вместо масляной краски, выбранной неведомым художником. Мне нравится, как карандаш обрисовывает ее высокие скулы и темные волосы.
Взгляд Клемми мечется между папой и рисунком. У меня скручивает желудок. Я совершенно не подумала о том, какие чувства это вызовет у нее.
– Как ты сумела изобразить ее с такой точностью? – тихо спрашивает папа.
– Я… я просто представила ее, по фотографиям.
– Спасибо, милая.
Папа обнимает меня сильной рукой, от его рубашки все еще пахнет рождественской кухней. Я улыбаюсь ему, наслаждаясь тем, что сегодня доставила ему радость, пусть даже все остальное время я привожу его в недоумение.
Папа смотрит на Клемми:
– Нужно найти что-то особенное для этого рисунка. Ты мне поможешь найти подходящее место, да? У тебя на такие вещи особый вкус, милая.
Клемми напряженно встает. Когда они с папой выходят в коридор, Олли поворачивается ко мне:
– Зачем ты это сделала? Нарочно, чтобы расстроить Клемми? Хочешь их поссорить? Хочешь, чтобы папа снова стал одиноким?
– Он не одинок, у него есть мы, – возражаю я.
Но на самом деле эти вопросы сильно задевают меня. Я ведь действительно хотела просто подарить папе счастливые воспоминания… но так ли это? Теперь я сомневаюсь в собственных мотивах. Вот поэтому я и ненавижу Олли.
– Эй, посмотрите, что скажете? – окликает нас из коридора папа.
Мы с Олли не смотрим друг на друга, когда одновременно протискиваемся в дверь и встаем перед небольшой рамкой.
– Выглядит отлично, па!
Олли кладет руку на плечо отца и отводит его обратно к дивану.
– Как она точно ее нарисовала, – слышу я надломленный голос папы. – Как ей это удалось?
– Понимаю, это немножко пугает, да?
– Ты очень талантливая художница, Ферн, – говорит мне Клемми.
Ее глаза блестят, голос уж слишком веселый. Она возвращается в гостиную, не дожидаясь ответа.
Я стою в коридоре. Женщина по имени Уна Горлойс загадочно смотрит на меня, у нее яркие глаза и понимающая улыбка. Она станет Уной Кинг, матерью Ферн и Олли, но в тот момент, когда был сделан этот портрет, она еще не связана семьей, и я вижу, что она наслаждается свободой.
Позже, тем вечером, когда папа готовит себе сэндвичи с беконом, салатом и луком, чтобы не заснуть во время ночной смены, мы с Олли в последний раз желаем ему счастливого Рождества и отправляемся в свои спальни. Я уже в пижаме, когда раздается стук в мою дверь.
– Клемми? – окликаю я.
Я искренне надеюсь, что она не затеяла какой-нибудь «девичий разговор по душам». Хотя, наверное, мне бы следовало попытаться поговорить, особенно после того, через что ей пришлось пройти по моей вине.
– Это Олли.
Он чуть приоткрывает дверь.
– Чего тебе?
– Хотел убедиться, что ты в порядке после… после прошлой ночи.
– Я в порядке. – Это ложь.
Олли пару мгновений топчется у двери, потом проскальзывает внутрь и закрывает за собой дверь.
– Ты ведь понимаешь, что вся эта кровь из носа и ушей – из-за того, что ты пользуешься своей силой, так? – говорит он.
– Конечно. Я не глупа, – огрызаюсь я.
Но вообще-то, он застал меня врасплох, потому что я не связывала эти два факта. Прошлой ночью лорд Элленби провел меня через все те случаи, когда я использовала свой Иммрал, не осознавая этого, – вроде того, как поднимала Лэм над огромной стеной в первой попытке или меняла инспайра в лоскуте шерсти. И конечно, была еще наша с Олли реакция на календ Мидраута в театре «Глобус». Инстинкт меня не обманул: у нас не было аллергии на лианы, у нас была аллергия на полное отсутствие инспайров.
– Я что-то не замечала, чтобы и у тебя шла кровь носом, кроме последней ночи, – говорю я. – Может, это потому, что твой Иммрал не так силен, как мой?
– А может быть, потому, что я не настолько глуп, чтобы злоупотреблять своей силой, – возражает Олли. – Как бы то ни было, это кровотечение не радует. Мне пришлось весь обед сидеть рядом с этими покрытыми коркой ушами.
– Вот поэтому я и не стала их мыть, – сладким тоном произношу я.
Олли кривится, глядя на меня, и мы умолкаем. Снизу доносится голос папы, он подпевает звучащей по радио песне «Пусть идет снег».
– Когда ты узнал? О силе, я имею в виду, – спрашиваю я, говоря чуть громче, чтобы заглушить голос Клемми, присоединившийся к папиному.
– Я не понимал, что это такое, до ночи у монумента. Но я чувствовал воспоминания и эмоции людей в Аннуне с тех пор, как вокруг меня вспыхнул тот свет. Я именно так и узнал о том, что Мидраут был главой танов. Та табличка в саду… Ну, когда я прикоснулся к пустому пространству, я увидел Мидраута в кресле лорда Элленби.
– И ты никому ничего не сказал?
Олли пожимает плечами:
– Думал, что можешь заглянуть в их мысли, а они ни о чем не догадаются, да?
– Нет, все совсем не так, – зло бросает Олли. – Я… я старался этого не делать. Я притворялся, что ничего не происходит, ясно? Я старался ни до кого не дотрагиваться, а если это случалось, старался не обращать внимания на те образы и чувства, что лезли мне в голову.
– Потому что ты не хотел выглядеть чокнутым.
Олли снова пожимает плечами:
– А что, ты меня осуждаешь?
– Нет, – искренне отвечаю я. – Я просто думаю, что это забавно, учитывая то, что ты годами превращал мою жизнь в ад, потому что считал меня чокнутой.
Глаза Олли загораются гневом.
– Послушай… – начинает он.
– Давай это оставим? – перебиваю я его.
Сегодня мне не хочется злиться, и я не говорю того, что сказала бы, пожелай я затеять ссору. И если та часть Иммрала, что досталась Олли, дает ему возможность по-настоящему понимать чувства других людей, то это лишь хорошо.
– Наверное, теперь лорд Элленби хочет заставить нас работать вместе, – говорю я, пытаясь сменить тему.
Олли иронически фыркает:
– Это уж точно.
Песня внизу кончается, Олли собирается уходить. Когда он приближается к двери, я вспоминаю еще кое-что.
– А что ты видел? Когда лорд Элленби держал твою руку?
Олли оборачивается:
– Много всякого. И без особого смысла. Думаю, я видел его семью в Итхре. И еще там был какой-то морриган в саду, его кормила какая-то женщина, а потом та же самая женщина наклонялась над сновидцем. Все пронеслось так быстро, что я ничего не понял.
– Тогда почему ты потом выглядел так странно?
Олли немножко подумал, прежде чем ответить.
– Наверное, это из-за эмоций, связанных с теми воспоминаниями. В них не было никакой радости. И в нем тоже. Вообще никакой радости.

24

Рождественская ночь в Аннуне предположительно должна быть для танов одной из спокойнейших ночей в году, но мы с Олли, прибыв в Тинтагель, никакого спокойствия не видим. На галереях слышатся крики, рееви машут руками, показывая друзьям на нас, харкеры шумно приветствуют нас, когда мы проходим мимо их столов. Но это и в сравнение не идет с тем громом приветствий, который раздается, когда мы входим в рыцарский зал.
Феба подбегает к нам и тут же просит:
– Покажи, как ты это делаешь!
Рыцарь из старших замечает:
– Клянусь, я бы использовал такую силу для множества добрых дел, если бы  обладал ею.
– И вы обо всем помалкивали, а? – усмехается Рамеш.
– Эй, это ее сила, не моя! – возражает Олли.
Он очень четко дал понять прошлой ночью, что предпочитает держать в тайне свою способность читать мысли, но ничего не получается.
– Я помню, как вы оба заболели у театра «Глобус», – заявляет Рамеш. – И никто из нас не мог вообразить, что у Ферн есть дар читать мысли – уж извини, Ферн, – так что мы решили, что и у Олли должен быть Иммрал.
– А потом мы поболтали о ваших глазах, – объясняет Райф. – И Наташа сообразила насчет синего-красного-фиолетового, и раз уж вы близнецы, то сила могла разделиться.
– Да, и мы будем признательны, если ты нам будешь сообщать, когда заглядываешь в наши мысли, ладно?
Эмори слегка толкает Олли в плечо. Она улыбается, но что-то в ее голосе дает нам понять, что никто не в восторге от его части Иммрала.
Я тащусь следом за Олли к его шкафчику, потому что это, кажется, единственный способ вынудить других отстать от меня – вроде как «мне надо побыть наедине с моим суперсильным братишкой».
Когда Олли открывает шкафчик, я всматриваюсь в его несчастное лицо.
– Ты привыкнешь, – говорю я наконец, – привыкнешь быть странным.
– Как?
– Стань скромным. Не болтай много. Думай о каждом своем движении и о том, как сделать его менее заметным.
Олли не смотрит на меня.
– Звучит ужасно.
– Да, это не самое большое развлечение.
– И все равно не всегда срабатывает.
Его руки дрожат. Мимолетное сочувствие заставляет меня наклониться немного ближе к нему и очень мягко сказать:
– Но ведь здесь нет всяких Дженни.
Мгновение-другое Олли смотрит на меня с такой открытой горечью, что я уверена: он близок к тому, чтобы впервые попросить прощения за свое участие в том костре. Потом по комнате разносится грохочущий смех Рамеша, и Олли отводит взгляд. И тут я вижу это. Что-то вроде стихотворения, вырезанного на доске в его шкафчике.

Вернется нечто, тяжела находка,
Если найдется, то обернется новым всегда убытком.
Грусть, да, потеря. Легко печаль, пропажа заменится обратно.
Одна скоро забудется, если ее не вспоминать.
Но знают все, что безвозвратна любая утрата.

– Что это? – спрашиваю я.
Олли дергает плечом:
– Понятия не имею. Оно тут лет сто, похоже.
Я еще раз всматриваюсь в стихотворение, уверенная, что уже видела его где-то прежде. Потом нас зовут на тренировку, и я забываю о нем. Пока что.

К счастью, внимание к Олли и ко мне ослабело в новом году – отчасти потому, что все слишком заняты предстоящим распределением по полкáм, а отчасти из-за того, что лорд Элленби отстраняет нас с братом от обычных занятий для личных тренировок. Мы занимаемся нашим Иммралом с теми учителями, которые свободны в данный момент. Теоретически это грандиозная идея, и в случае с Олли это работает. Он гораздо раньше осознал свой Иммрал и уже научился управлять им на базовом уровне, после того как несколько месяцев подряд старался не позволять себе читать мысли. Ему только и нужно, что несколько доброжелательных подсказок, чтобы отточить умение просеивать воспоминания и эмоции.
Но это фактически бесполезно, когда речь идет о моем  Иммрале. Проблема в том, что учителя на самом деле не могут мне объяснить, как добраться до моей силы, и хотя я знаю теперь, что могу  манипулировать инспайрами, я… я не могу. Когда бы я ни делала это в прошлом, это была просто инстинктивная реакция в ответ на панику. Я не могу сознательно создать такую же настойчивость. И это ограничивает учителей, они лишь строят предположения о том, как именно я могла бы запустить свою силу, – но ни одно из них не помогает. Да, замечательно, конечно, что мисс Ди рассказала мне, как на пике своей силы Мидраут бродил по Тинтагелю, водя за собой созданного им сфинкса, – но, когда доходит до дела, я ни малейшего представления не имею о том, как бы я могла сотворить хоть слизняка, не говоря уж о сложном мифическом существе.
В Итхре я обращаюсь к своей рыцарской книге, безнадежно пытаясь найти какую-нибудь подсказку, которая поможет разблокировать мою силу. И вот тогда я обнаруживаю некую связь и тут же бегу к Олли и без стука врываюсь в его комнату.
– Кому принадлежал твой шкафчик до тебя? – спрашиваю я прежде, чем он успевает поднять голову над тетрадью с домашним заданием.
Я бросаю перед ним рыцарскую книгу, открытую на той странице, где записано первое стихотворение мамы.

Потеря найдется легко, утрата
Всегда
безвозвратна, да, да, найдется легко.
Пропажа заменится всегда легко. Утрата, да, всегда
тяжела.
Пропажа, печаль, да, грусть,
да, вернется легко обратно. Найдется, да, печаль одна,
                                                      печаль тяжела.

– Видишь? – говорю я. – Тебе это разве не напоминает о том стихе в твоем шкафчике?
Олли требуется мгновение, чтобы уловить смысл моих слов, но потом он быстро записывает на листке стихи из шкафчика и кладет рядом с маминой загадкой.

Вернется нечто, тяжела находка,
Если найдется, то обернется новым всегда убытком.
Грусть, да, потеря. Легко печаль, пропажа заменится обратно.
Одна скоро забудется, если ее не вспоминать.
Но знают все, что безвозвратна любая утрата.

– Явно в одном стиле, – говорит Олли.
– И больше того, – говорю я, проводя пальцем по строчкам. – Мама в своем послании использует практически те же слова.
– И если посчитать, то слов в стихотворении… – говорит Олли.
– Столько же, сколько букв в алфавите, – заканчиваю я.
Олли показывает на первое послание, найденное мной в маминых дневниках.
– Первое слово здесь – «потеря», а в этом стихотворении оно четырнадцатое, значит…
– Получается буква «М».
– Умница, буквы знаешь.
– Отвали!
Олли записывает перевод. Все получается. Каждая строчка маминого бессмысленного стихотворения переводится в какое-то слово. И вдруг все обретает смысл: «Меня и Эллен приняли в полк ланселотов!»
– Мама написала для какой-то Эллен записку на том монументе, – говорю я Олли, восхищаясь тем, как такие туманные строки могли превратиться в нечто вроде сообщения, которое пятнадцатилетняя Уна Горлойс записала в дневник.
– Давай другими займемся, – предлагает Олли.
Мы берем себе по несколько стихотворений, записываем их вместе с датами, когда они были внесены в дневник. Мамина жизнь в Аннуне раскрывается передо мной, как жаждущий солнца цветок, увидевший дневной свет.
5 декабря 2000 года: Не только убийца, но еще и вор. Или я могу быть такой… 
3 мая 2001 года: Слишком сильный страх превращает нас в камень, но если его недостаточно – мы уже не люди. Все идет плохо. 
4 октября 2002 года: Встретила человека, за которого собираюсь выйти замуж. 
25 января 2005 года: Нашла способ загладить вину перед Э. Король Артур не единственная легенда, которая реальна. 
20 февраля 2005 года: Моя лучшая подруга умерла прошлой ночью. 
28 марта 2005 года: Золотой трейтре пришел за мной сегодня. 
Когда мы делаем перерыв, чтобы изучить перевод, я обращаю внимание на одну строку.
– «Убийца, но еще и вор», – повторяю я.
– Выглядит паршиво, да? – говорит Олли.
Но Олли и половины не знает. Потому что в моей памяти всплывает кое-что из того, что я узнала благодаря визиту в архив. Я не помню точных дат, но мама была слишком дисциплинированной, чтобы проявить небрежность во время патрулирования. Что, если это вовсе не было мелкой неосмотрительностью? Убийца… или я могу быть такой.  У меня сжимается сердце.
– Ну, здесь нет ничего, что помогло бы нам разобраться с Мидраутом или с твоим Иммралом, – вздыхает Олли, закрывая мою рыцарскую книгу и подталкивая ее ко мне. – Полагаю, в любом случае лорд Элленби знает все, что могла знать мама. Но попытаться стоило.
Я изумленно смотрю на него:
– Тебя разве не беспокоит то, что́ мама здесь написала?
Олли пожимает плечами:
– Но ведь для нас это ничего не меняет, так? Мы ничего не крали, или… ну, то, другое.
Когда я забираю свою рыцарскую книгу и выхожу из комнаты Олли, я осознаю, что, конечно же, Олли не собирается ломать голову над чем-то таким, что не касается непосредственных тревог по поводу нашей силы и угрозы Мидраута. Конечно же, ему неинтересно узнавать что-то о маме. Он ведь не провел большую часть своей жизни, тоскуя по маминой любви, гадая о том, насколько все могло быть по-другому, будь она жива. Его взгляд на мир не изменится бесповоротно из-за того факта, что маму кто-то мог убить. Но я знаю, что, если не выясню все до конца, память о моей матери и все то, за что я держалась, будут навсегда запятнаны.

25

Я больше не обсуждаю с Олли мамины послания, разве что попросила его выяснить, кому принадлежал его шкафчик, когда она была жива. Я ожидаю, что он узнает: шкафчик был маминым, но он, похоже, имел другого хозяина, некоего Клемента Ригби из ее полка.
Хотя я знаю, что нет смысла заставлять Олли интересоваться тем временем, когда мама была среди танов, я не могу избавиться от грызущей тревоги: что, если она не была таким блестящим рыцарем, как я воображала? И конечно, все это не помогает мне освоиться с моим Иммралом. Мои тренировки все больше и больше разочаровывают всех, кто имеет к ним отношение.
Потом однажды ночью лорд Элленби сам приходит посмотреть на мои занятия. И он не один.
– Андраста! – восклицаю я в самой что ни на есть манере Ферн.
– Лорд Элленби говорит, у вас трудности.
– Недооценка века, – замечает Олли.
– Я подумал, – говорит лорд Элленби, – что если мы не можем найти для тебя учителя с Иммралом, Ферн, то мы можем хотя бы подыскать фею, которая сумеет тебе помочь. Олли, почему бы тебе не вернуться сегодня к обычным урокам?
Как только мы остаемся наедине, я с улыбкой поворачиваюсь к Андрасте. До того момента, как Олли ушел, я и не осознавала, как сильно его присутствие давит на меня. Андраста касается мой щеки рукой, затянутой в перчатку, тепло всматривается в меня.
– Давай прогуляемся по саду, – говорит она, оглядывая унылую комнату, бывшую моей тюрьмой в последние две недели.
Когда мы выходим наружу, я жду, что она тут же начнет объяснять, как мне использовать Иммрал. Будучи феей, она умеет манипулировать сознанием людей как раз в той мере, в какой и я должна, но в том, что касается инспайров, ее возможности ограниченны. Однако Андраста говорит о своих воспоминаниях, о том, как возник Тинтагель; как король Артур добывал глыбы из древних скал вокруг этих земель и скреплял их соком Мирового Дерева. Она говорит о кузнице, которая некогда скрывалась глубоко под Тинтагелем и где феи выковали меч Экскалибур, чтобы помочь королю Артуру сосредоточить и увеличить его Иммрал. Потом наконец она останавливает меня рядом с фонтаном, чье журчание скрывает наш разговор от внимательных ушей аптекарей, которые работают в саду неподалеку. И только тогда она поворачивается ко мне так, чтобы я заметила, что некоторые шрамы на ее лице открылись. Из ран проступают жемчужинки крови.
– Как ты думаешь, почему ты не можешь пользоваться своим Иммралом? Ты боишься?
Я качаю головой:
– Думаю, это потому, что на меня слишком давят…
Андраста перебивает меня смехом.
– Ты рыцарь, Ферн Кинг? Конечно на тебя давят. Любой человек, выбравший для себя жизнь танов, должен выносить эмоции, которые уложили бы обычного человека. Ты должна принять это давление. Лорд Элленби говорил мне, что ты воспользовалась Иммралом, чтобы спасти жизнь человеку. И если это не давление, то что это?
– Но я не знала…
– Но теперь ты знаешь. Я была о тебе лучшего мнения, Ферн. Ты получила знание и пользуешься им как предлогом ничего не делать.
– Это не специально!
– Тогда преврати меня в дракона и убей.
Андраста словно становится выше, когда хватает меня и одним взмахом перебрасывает через стену Тинтагеля на улицы, что тянутся вдоль нее. Крики аптекарей и рыцарей вокруг замка достигают моего слуха, когда я переворачиваюсь в воздухе, приземляюсь на плечо и, перекатившись, останавливаюсь. Я с трудом поднимаюсь на ноги и стряхиваю пыль с оцарапанных ладоней и коленей. Андраста перескакивает через стену и приземляется рядом со мной.
– Что ты делаешь? – властно спрашивает она. – Это не пыль, это инспайр. Это твоя глина, твоя акварель, твой необработанный мрамор.
Я смотрю вниз. И в самом деле пыль превращается в голубой свет.
– Ты это видишь, так? А теперь почувствуй.
Я протягиваю руку, и инспайр словно вибрирует под моей ладонью, как будто жадно ждет от меня каких-то действий. Я позволяю ему так и оставаться – отчасти потому, что не представляю, что делать дальше, отчасти потому, что эта вибрация одновременно и успокаивает, и насыщает энергией, я вроде как просыпаюсь после долгого сна.
– Я его ощущаю рукой, – говорю я Андрасте.
– А теперь почувствуй здесь, – говорит она, касаясь моего лба и моего сердца. – Ты же художник, разве нет? Подумай, что ты чувствуешь, когда рисуешь меня.
Я уже так давно не погружалась в какие-то художественные замыслы, что почти забыла, как возбуждает такое сосредоточение, чувство, что ты создаешь нечто прекрасное, слой за слоем, когда я могла засиживаться далеко за полночь.
Я заставляю себя погрузиться в мягкое темное состояние между осознанием и чистым вдохновением. Инспайр под моей ладонью трепещет, и в то же самое мгновение я ощущаю боль во лбу. Это работает. Инспайр начинает двигаться. Он ползет по моей руке вверх, как сороконожка. Нет, не по  руке. Внутри  руки. Я чувствую, как он, потрескивая, пробирается между мышцами и сухожилиями. Потом он уже в моем плече, добрался до шеи, и…
Крак .
Мой мозг заполнен инспайром. Я чувствую, как он исследует мое воображение, скользит по снам, потом пробирается вглубь, туда, где прячутся кошмары. Инспайр вспучивает мой мозг, череп уже не вмещает его. Не думая, я колочу себя по голове ладонями. Мне нужно выгнать его – как мне его выгнать?
– Открой глаза, Ферн. Ферн, открой глаза, – говорит Андраста.
Я открываю глаза.
Пойманный инспайр выпрыгивает из моего черепа, снова ползет по шее, плечу, сквозь руку – и вырывается из кончиков пальцев, как молния. Он проливается на булыжники, прихватив образы из моего сознания, выбрав то, что ему больше всего нравится.
Младенец, сморщенный и слабый, шлепается перед нами. Выпученные белые глаза таращатся на меня. Я однажды видела это существо, в ту ночь, когда за мной пришла Андраста.
– А теперь заставь его исчезнуть, – говорит Андраста.
Безгубый рот младенца издает тоненький скулящий звук. Младенец падает на спину и начинает царапать свои глаза. Я должна прекратить это. Паника на мгновение парализует меня, но потом я вспоминаю, что именно должна сделать. И на этот раз продолжаю смотреть на младенца, моя рука тянется к нему, ощущая инспайра, сотворившего его, – он словно лепит это существо из мягкой глины. Я чувствую искры инспайра, что пульсируют у меня под кожей. Они говорят не только о мышцах и костях, они говорят о душе младенца. О злобной, яростной и застоявшейся уязвимости. И пока младенец продолжает царапать свои белые глаза, я тоже чувствую, что кроется за этими бледными шарами. Я отшатываюсь в ужасе, теряя связь между нами.
– Я не могу, – говорю я Андрасте. – Разве мне нельзя просто бросить все это? Разве это не превратится во что-то еще, если появится сновидец?
– Ты рыцарь, – только и отвечает Андраста.
Я снова осторожно нашариваю связь, с большей готовностью, как будто я просто уронила конец нити. Я вталкиваю свое сознание в обмякшее тело ребенка и держу его за руки, не давая ему царапать глаза. Острота ощущений утихает. Младенец теперь молча смотрит на меня, его впалый живот приподнимается и опускается при каждом тяжелом вдохе.
– Теперь ты должен уйти, – говорю я существу, мысленно добираясь до сердца в маленьком теле.
Меня охватывает печаль, она течет от младенца ко мне. Я намеревалась нажать на центр инспайра, превратить его снова в свет, но в последний момент вместо этого изгибаю запястье. Инспайр дергается в конвульсиях, крутится и теряет ориентацию от моего молчаливого приказа. Младенец словно тает, его глаза закатываются, становятся похожими на плоды личи. А сам младенец меняется, тяжелеет, и пенится, и разрушается. Я все это ощущаю, я одновременно и зритель и проводник, и каждое мгновение отдается в моей руке и в моей голове. Когда вибрация прекращается, существо возникает в новой форме. Маленькая рыжеволосая девочка смотрит на меня с откровенным любопытством. Ее глаза – один голубой, другой красный – гипнотически вращаются вместе с инспайром внутри ее. Я улыбаюсь ей. Она улыбается в ответ. Потом девочка поворачивается и бежит по улице, она уже не представляет угрозы.
Кто-то облегченно вздыхает, и я понимаю, что это не я – это Андраста. Она тепло смотрит на меня.
– Отлично поработала, – говорит она.
Я отираю кровь, что течет у меня из носа, и, стараясь не обращать внимания на головную боль, вместе с Андрастой возвращаюсь в замок. Лорд Элленби стоит на ступенях Тинтагеля, ожидая нас. Когда Андраста обнимает меня на прощанье, мне кажется, что она вроде бы кивает лорду Элленби, но в следующее мгновение я уже уверена, что ошиблась. В любом случае это не имеет значения. Я теперь знаю, как пользоваться моим Иммралом, и мы можем приступить к работе.

26

Вскоре после этого нас распределяют по полкáм. Когда лорд Элленби читает наши имена, становится ясно, что он прислушался к Эмори, Райфу, Наташе и другим руководителям насчет того, кто куда подходит больше всего. Рамеш, Феба и Олли назначены к бедеверам. Я гадаю, одобрит ли выбор Райфа настоящий командир бедеверов, отсутствующий Самсон.
А потом…
– Ферн Кинг – бедеверы, – читает лорд Элленби.
Ох. Феба сжимает мою руку, когда я присоединяюсь к ней.
– У нас есть иммралы, у нас есть иммралы! – распевает Рамеш, когда мы распределены.
– Рамеш? – окликает его Олли с другого конца конюшни.
– Олс?
– Если ты еще раз назовешь меня иммралом, я тебе врежу.
На этот раз есть что-то неуловимо другое в настроении нашей поездки, в отличие от прежних выездов, когда мы просто следовали за рыцарями. Как будто нам дали разрешение присоединиться к ним по-настоящему. Вместо тренировок в построении или изучения подозрительных инспайров мы совершаем настоящий обход.
– У нас сегодня три часа, – говорит Райф. – А другие подразделения прикрывают наш патруль. Так постараемся сделать побольше.
Мы едем через город к Ричмонд-парку, где рядом с оленями пасутся единороги, потом петляем между ручьями, что пересекают парк.
– Смотрите! – в какой-то момент восклицает Олли. В его голосе нет обычной резкости. – Посмотрите на воду!
И мы смотрим туда, куда показывает его вытянутая рука, и видим огромную стаю дельфинов; их спины выгибаются дугами на отмелях, они следуют за нами, играют с нами, говорят нам: «Это и ваш мир тоже».
Мы останавливаемся перед прекрасным георгианским домом в самом центре парка и позволяем лошадям пощипать дикие цветы. И тут, пока я наблюдаю за львом Фебы Дональдом, который пытается гонять с места на место группу сердитых стегозавров, появляется лорд Элленби на своем коне.
– Отличный день для первого выезда в составе полка, так? – весело говорит он, когда один из рыцарей спешит придержать его скакуна.
Лорд Элленби спешивается и пожимает руку Райфу.
– Что он тут забыл? – спрашивает Феба.
Рамеш взглядом показывает на Олли и меня, но другой рыцарь, Амина, замечает это и качает головой:
– Он всегда ненадолго присоединяется к полкам, когда в них появляются новые рыцари. К вам двоим это отношения не имеет.
Но я не уверена, что это действительно так, потому что, когда приходит время направляться назад, к Тинтагелю, лорд Элленби решает поехать рядом со мной, а не во главе группы вместе с Райфом. Я чувствую приятную усталость, я благодарна за то, что мы провели день без напряженных тренировок нашей силы и без той головной боли, которая их неизбежно сопровождает, так что я помалкиваю, надеясь, что он оставит меня в покое.
– Я до сих пор помню свой первый день в полку ланселотов, – говорит наконец лорд Элленби. – Это было потрясающее чувство.
– Вы были в одном полку с мамой? – беспечным тоном спрашиваю я.
Я знаю, каким должен быть ответ, но хочу, чтобы он мне рассказал об этом.
– Верно. Когда мне дали полк ланселотов, нас было всего четверо.
– Совсем мало, да?
– И в самом деле, это было необычно. Но я не думал, что нам нужен кто-то еще. Мы были блестящей командой. Мидраут тогда командовал гэвейнами, к тому моменту уже несколько лет, и у него был большой полк, так что все уравновешивалось.
– Папа говорил, что мама никогда не доверяла Мидрауту.
– Так и есть. И я тоже, если уж на то пошло. Но многие таны были очарованы им. И ничего тут нет плохого. Он обладает харизмой, и он знал, как пользоваться своим Иммралом, чтобы заставить людей думать так же, как он.
А я думаю, что понимаю, к чему ведет лорд Элленби, и потому пытаюсь отвлечь его.
– На том монументе памяти рыцарей, убитых трейтре, я видела мамину записку к какой-то Эллен. Она тоже была с вами в ланселотах?
Лорд Элленби бросает на меня взгляд, смысла которого я не понимаю.
– Да, – отвечает он. – Эллен Кассел. А почему ты спрашиваешь?
Я вовсе не была склонна рассказывать хоть кому-то о маминых секретных записях, потому что подозревала, что это может оказаться опасным. Я взвешиваю все, потом рассказываю лорду Элленби о мамином дневнике в Итхре и ключе к коду, который Олли нашел в своем шкафчике.
– А, да, – говорит лорд Элленби. – Значит, твоя мать и в Итхре использовала тот код? Она придумала его для нашего полка, так что мы могли оставлять друг для друга тайные послания по всему Аннуну. Весьма несущественные, конечно.
Мне кажется или он слегка нервничал, говоря это? Мы едем дальше в молчании, пересекаем Темзу по мосту, украшенному огнями, – это похоже на паутину, в которой застряли капли росы.
– И о чем те записи твоей матери? – спрашивает лорд Элленби.
– О, ни о чем существенном, – отвечаю я. – Но она много говорит об Эллен.
– Они были очень близки, – подтверждает лорд Элленби. – Они были очень разными, но в дружбе дополняли друг друга.
– Как это понимать?
– Ну, Уна была очень храброй, очень упорной. Всегда добивалась того, чего хотела. Эллен была более осмотрительной. Начать с того, что ей не сразу удалось стать рыцарем. Мы старались помогать ей, и твоя мать больше всех. Однако… потом, под конец, она стала самой бесстрашной из всех нас. Я знаю, что она должна была ввязаться в схватку, когда за ней явился трейтре.
– Вас там не было?
Лорд Элленби качает головой. Я замечаю, что одна его рука сжалась в кулак, и он, говоря, постукивает им по ноге.
– Они вместе с другим рыцарем из ланселотов, Клементом Ригби, отправились проверить сообщение об отравителе в Уайтчепеле. Это вовсе не предполагало какой-то опасности. Но ни один из них не вернулся.
Мне приходит в голову, что есть еще кое-что, насчет чего лорд Элленби может меня успокоить. Проблема в том, что если они с мамой действительно были так близки, как он утверждает, то я могла бы обвинить и его.
– Мы кое-что нашли в маминых записях, – осторожно говорю я. – Она пишет, что была вором и убийцей… или могла стать. Вы знаете, сэр, почему она так написала?
Лицо лорда Элленби затуманивается.
– Она не была убийцей. Никто из нас не был.
– Я не имела в виду…
– Во время нашего патрулирования умер сновидец, – продолжает он. – Ужасно, но это был всего лишь несчастный случай. Уна потом получила взыскание за это, но, на мой взгляд, это было несправедливо. Такое случается иногда, и нам всем приходится жить с чувством вины.
Я замечаю, что он не объяснил ничего насчет воровства, но по его тону понятно, что дальнейшие вопросы недопустимы. Мы уже почти доехали до замка, и мое прежнее легкое настроение теперь окончательно задавлено. Когда перед нами встают башни Тинтагеля, лорд Элленби извиняется и обгоняет меня, чтобы присоединиться к Райфу во главе патруля.

В последующие недели у меня нет времени на то, чтобы как следует обдумать разговор с лордом Элленби, потому что до Остары остается всего несколько месяцев и теперь меня и Олли просят являться в Аннун раньше, чтобы попрактиковаться в Иммрале до начала уроков. Нам с Олли приходится изобретать предлоги, чтобы улечься в постель всего через несколько часов после возвращения из школы. Папа уже начинает поговаривать о том, чтобы показать нас врачу, выяснить, не страдаем ли мы переутомлением, и расстраивается, когда мы с братом в один голос заявляем, что с нами все в полном порядке. Эти несколько часов каждую ночь весьма существенны, потому что, хотя я и знаю теперь, как использовать Иммрал, я продвигаюсь вперед медленно. Мои поездки с бедеверами дают понять, какая скорость мне необходима, чтобы разрушать кошмары, но мне по-прежнему требуется масса времени, чтобы погрузиться в правильное состояние сознания. Я знаю, все надеются, что мы с Олли сможем помочь танам отбить любую атаку Мидраута лучше, чем это было пятнадцать лет назад. Дополнительные укрепления, возведенные после открытия в театре «Глобус», теперь кажутся мне нормальными, и по мере того, как по всему Аннуну обнаруживаются новые календы, возле них просто устанавливают охрану и больше об этом не говорят. Подобный профессионализм как бы противопоставляется тому факту, что сила Мидраута полностью восстановилась, – насколько нам известно, он единственный из живущих, кто обладает способностью сооружать такое количество календ.
Потом в одну из ночей мы останавливаемся во время тренировки в саду, прислушиваясь к крикам харкеров на сторожевой башне. По подъемному мосту бегут вразброд несколько рыцарей-дагонетов. Каждый несет какой-то сверток. Мы с Рамешем переглядываемся перед тем, как поспешить следом за остальными, узнать, что происходит. Когда я подхожу ближе, я понимаю, что эти свертки – на самом деле сновидцы. Некоторые из них так юны, что, похоже, в Итхре едва научились ходить. Самый старший крепко держит трость.
– Что с ними случилось? – спрашивает Рамеш.
Я вытягиваю шею, чтобы рассмотреть, есть ли на них раны. В редких случаях сновидцы попадают в Тинтагель после особенно жутких кошмаров, и тогда их лечат, чтобы раны не имели слишком тяжелых последствий в Итхре, – но я никогда не видела, чтобы пострадавших приносили разом в таком количестве. Потом я замечаю лицо одного из сновидцев – и отшатываюсь. Потому что там, где должен быть рот, видна только кожа.
Аптекари несутся вниз по ступеням навстречу дагонетам, забирают у них сновидцев и быстро уносят в госпитальное крыло. Потом одна из самых юных, одна из немногих, у кого еще остались рты, начинает кричать. И из ее разинутого рта хлещет кровь.
– Он отрезал ей язык, – говорит Феба, отворачиваясь.
Она бледна как мел.
– Кто?
– Мидраут, – шепчет она. – Я слышала, как один из рыцарей говорил аптекарям.
– Но… но зачем ему это делать? – бормочет Рамеш.
Он выглядит таким же потерянным, как я.
– Чтобы забрать их голоса, – говорит за нашими спинами Олли. – Он ведь именно этим занимается, так? Когда ты наблюдаешь за ним в Итхре. Он заставляет умолкнуть каждого, кто ему мешает.
В ту ночь тех, кто не пострадал слишком сильно, не допускают в госпиталь, аптекари трудятся, чтобы восстановить языки и рты сновидцев. Толпа танов бродит снаружи, горя желанием помочь, а еще сильнее – жаждая новостей. В какой-то момент зовут венеуров, чтобы они заставили морриганов устранить воспоминания сновидцев о пытках Мидраута. К тому времени, когда сновидцы просыпаются, исцелены лишь немногие из них. Я не топчусь среди тех, кто ждет снаружи, но отправляюсь в конюшни; когда дверь открывается, замечаю какую-то старуху с тростью. Ее губы на месте, но они с тем же успехом могли быть нарисованными, потому что она не в состоянии шевелить ими.
– Непохоже на то, чтобы в Итхре что-то изменилось, – позже говорит нам Наташа, пытаясь успокоить расстроенную Фебу. – Это же все только в голове, правда?
– Но кое-что все же изменится, разве нет? – возражает Феба. – Мы ведь знаем, что он делает. Он забирает у них голоса.
У меня вдруг возникает чувство, что на меня напали. Это ведь моя сила – то, что способно сотворить такое с людьми, – и она же может заставить их молчать в Итхре или делать неспособными сформировать собственное мнение. Мне хочется сказать Фебе, что не все иммралы такие – я не такая, – но я не знаю, как это выразить, чтобы все не обернулось против меня.
Но притом, что многие таны становятся робкими и испуганными при напоминании об угрозе Мидраута, меня это взвинчивает. Я задерживаюсь в Тинтагеле еще долго после того, как прибывает дневная смена танов, и возвращаюсь в Итхр, едва имея время на то, чтобы принять душ, схватить сумку и побежать на станцию. В выходные некоторые из моих друзей-рыцарей тоже предлагают задержаться и помочь мне в тренировках. Феба со смехом уговаривает меня сделать ее высокой, как дерево. Райф бросает в меня мячи для крикета, а я должна отбивать их, превращая в инспайров до того, как они в меня попадут. Рамеш что-то ободряюще болтает, когда я с помощью Иммрала выдергиваю из земли старый дуб, а потом снова сажаю его на место. Земля трещит от энергии инспайра, когда корни находят свое привычное место.
Что-то мешает мне сказать, чего мне стоит использование моей силы. Это было бы признанием слабости и доказало бы правоту Олли, а ни то ни другое меня не устраивает. Да и в любом случае что может значить небольшая боль по сравнению с теми ужасами, которые Мидраут насылает на людей? Так что я смиряюсь с головными болями, с кровотечением из носа и иногда из ушей и не обращаю внимания на молчаливые взгляды Олли, когда он замечает, как я отираю капли крови или тру лоб.
Но наконец он ломается. Как-то в воскресенье он врывается в мою комнату, сразу после того, как мы оба проснулись после тренировки. Я едва могу сосредоточиться на нем из-за терзающей меня мигрени.
– Бога ради, Ферн, ты же себя угробишь!
Мы оба осознаем, что папа вот-вот отправится в ванную, а это соседняя дверь.
– Я в порядке, – возражаю я, с трудом ворочая языком.
– Вот как? Значит, ты не будешь против, если я сделаю вот так…
Он смахивает с моего письменного стола стопку книг. Они падают на пол с глухим стуком, который рикошетом отдается в моем черепе. Я невольно испускаю стон.
– Да в любом случае какое тебе дело? – огрызаюсь я, уже сожалея о том, что собираюсь сказать, но не в силах остановиться. – Тебе же было все равно, когда меня сжигали заживо.
Олли нервно хохочет:
– Ты никогда это не отпустишь, да?
– А с какой стати? – Я неуверенно поднимаюсь на ноги. – Ты чуть не убил меня, и тебя даже не наказали!
– Ты и вправду так думаешь? – говорит он. Его глаза вспыхивают, он жестко смотрит на меня. – Если ты действительно думаешь, что я не был наказан, то ты еще более слепа, чем мне казалось.
В двери появляется папино лицо, на его бороде видны следы зубной пасты.
– Что здесь происходит?
Олли проскакивает наружу мимо него.
– Понятия не имею, – искренне отвечаю я.
Но через несколько дней я выясняю это. Ответ лежит на тихой дороге рядом с моим домом, в окружении банды хулиганов.

27

Это происходит, когда я иду домой после школы. Я обдумываю школьный день. Когда я вошла в колледж Боско, то обнаружила, что почти все девочки там выглядят совершенно одинаково: один и тот же лак для ногтей, серьги и тщательно уложенные косички. На мальчиках тоже было нечто вроде неофициальной униформы – серые клетчатые рубашки с рукавами, закатанными на одинаковую длину. Я спросила кого-то, не пропустила ли я какой-то приказ по школе, но в ответ услышала только смех. Общее впечатление было неуловимым, но определенно зловещим, и я словно опять очутилась в Аннуне, в чьем-то школьном сне.
Когда я повернула за угол, все еще гадая, может ли нечто столь простое, как одежда, иметь какое-то отношение к Мидрауту, я увидел Дженни и ее банду и застыла на месте. Это драка. Они кого-то толкают взад-вперед. Я пытаюсь прикрикнуть на них, но, как и в тот, последний раз, когда я увидела Дженни во плоти, немею от страха. Потом они вышвыривают свою жертву из круга. И я, вздрогнув, узнаю его. Это Олли. Он падает, как тряпичная кукла, прямо на дорогу и лежит, едва шевелясь. Дженни отходит от своей банды, чтобы вырвать у Олли школьную сумку. Мой первый порыв – бежать. Но я не могу бросить Олли вот так, на дороге.
– Ой! – Какая-то женщина одной рукой прижимает к себе ребенка, а в другой уже держит телефон. – Ой! Я звоню в полицию!
Дженни и ее гарем смотрят на нее и ретируются. Я склоняю голову, надеясь, что они меня не узнают.
– Ты как, милый? – Женщина, таща за собой малыша, подходит к Олли.
– Мм… – мычит Олли, пытаясь встать на ноги.
– Я позвоню в полицию, хорошо?
Я подбегаю к ним.
– Не нужно, – говорю я. – Это мой брат, я о нем позабочусь.
Я хватаю сумку Олли, поддерживаю его самого и почти несу по улице, не обращая внимания на протесты женщины. Я ни о чем его не спрашиваю, а он ничего не объясняет. Но я весьма заинтригована: как это мой красивый и популярный брат мог стать таким же, как я, – неприкасаемым.
Дома, приложив пакет со льдом к голове и смазав антисептиком ободранные руки, Олли начинает приходить в себя.
– Не говори ничего папе.
– Само собой.
Олли ковыляет к своей комнате. Но я не могу этого так оставить.
– Почему Дженни устроила тебе это?
Олли хмурится:
– Тебе нужна настоящая причина или что-то такое, что совпадет с твоим уютным убеждением в том, что я – нечто вроде инкарнации самого дьявола?
– Я не…
– Потому, что я спас тебя, – резко бросает Олли.
Это утверждение звучит настолько глупо, что я смеюсь.
– Когда? Когда это ты меня «спас»? Когда обзывал меня ведьмой? – Мой голос взлетает. – Или когда отвел меня в Уонстед-Флэтс, чтобы сжечь заживо?
– Все не должно было зайти так далеко!
– Я провела там связанной несколько часов, а ты просто ушел!
Ощущение предательства вскипает во мне, такое же острое, как в тот самый день.
– Но это я позвонил в полицию, – огрызается Олли.
Я таращусь на него:
– Они говорили, что огонь увидел кто-то из соседей.
– Это был я. Я позвонил анонимно. Но Дженни за лето меня вычислила.
Я ищу какой-то смысл во всем этом.
– Значит, ты просто испугался, что тебя исключат, и хотел спасти собственную шкуру, только и всего. Ты никогда не делаешь ничего такого, что тебе не выгодно.
Олли мрачно смеется:
– Что, в отличие от святой Ферн? Да ты самая эгоистичная особа из всех, кого я знаю! Ты убедила себя, что все вокруг отвратительны и тебе незачем хоть что-то делать для них.
– Я тебе помогла сегодня, разве нет? Я не обязана была это делать!
– Да, и готов поспорить, что ты всю жизнь будешь напоминать мне об этом.
– Так это и есть твое великое наказание?
Я чувствую, как к глазам подступают слезы, но я ведь не расстроена – я в бешенстве!
– С тобой обращаются так же, как со мной обращались пять лет? Большое дело! У тебя есть все твои друзья в Аннуне. И ты по-прежнему папин любимчик. Через несколько лет ты закончишь учебу и начнешь новую жизнь. А у меня навсегда  останется вот это! – Я показываю на следы ожогов. – И это будет всем напоминать о том, что со мной случилось.
– А как ты думаешь, почему я никому не говорил, что Дженни буквально каждый день подстерегает меня после занятий? Потому что я знаю , что заслужил это, ясно?
Олли отступает на шаг в сторону, проводя дрожащей рукой по волосам. А потом вдруг оборачивается с внезапным приливом энергии и выгоняет меня из своей комнаты.
– Это ты  меня оттолкнула, Ферн. А не я тебя. Тебе это нравится.  Если бы ты хотела, ты могла бы наладить отношения с другими, но ты не хочешь. А этот шрам просто дает тебе еще одно оправдание для твоего поведения. Могу поспорить, что это вообще лучшее, что с тобой случилось. Ты хотела, чтобы я тебе грубил, потому что так у тебя есть лучший предлог ненавидеть меня, чем настоящая причина – то, что я просто хорошо приспосабливаюсь. Я легко вписываюсь в группу, а ты – нет, и никогда не вписывалась, и никогда не будешь, и ты никогда мне этого не простишь.
Дверь захлопнулась перед моим носом.
Я провела вечер, изводя себя обвинениями Олли. Я копалась в памяти, вспоминая, когда Олли впервые стал мне грубить, и первым ли он это сделал, и когда между нами возникло расстояние – до того или после? Я всегда прекрасно осознавала разницу между нами, я знала, что мой вид пугает людей и что папа, хотя и пытался это скрыть, испытывал больше привязанности к Олли. Но я же не была из-за этого в претензии к брату, я уверена, что не была. И соседские дети никогда в общем не обращались со мной как с отверженной, но во всех играх в парке мне доставалась роль злодейки. Зловредной ведьмы. Снежной королевы. Безумного альбиноса. Сначала это было весело, но через какое-то время это стало меня раздражать. Как-то раз папа сказал Олли, чтобы тот убедил остальных дать мне роль героя. И другие дети согласились – они бы сделали все, о чем их попросит Олли, как послушные лемминги. Но эта роль совершенно мне не подошла. Мои попытки произносить вдохновляющие речи провалились. Когда я вела всех в атаку на крепость злодея, моя группа растеряла строй, рассыпалась, дело кончилось проигрышем. И после этого мне просто легче было оставаться злодейкой. Это была моя роль.
В наш первый день в средней школе мы с Олли вошли туда, крепко держась за руки. Я это помню, потому что на стене в коридоре до сих пор висит сделанный папой снимок: я отвернулась от объектива, мой небесно-голубой плащ развевается на ветру. Олли весело улыбается папе, как бы говоря: «Мы отлично проведем время». Но то был последний день, когда я чувствовала себя по-настоящему счастливой.
Вечером, сидя одна в своей комнате, я позволила себе признать то, что отрицала долгие годы.
Мне нужен Олли.
Но куда горше то, что я начала осознавать: расстояние между нами, пожалуй, в конце концов было создано не одним только моим братом. Да, он отдалялся от меня, но на каждый его шаг я отвечала прыжком в противоположном направлении. Я защищалась, но, возможно, воздвигнутая мной стена была слишком высокой, слишком широкой. Возможно, мне следовало дать Олли хоть какой-то шанс…
Когда я вошла в Тинтагель и впервые после нашей ссоры увидела брата, я мгновенно заметила, что между нами что-то изменилось. В конюшне он молча придержал поводья Лэм, когда я садилась в седло. Если Олли болтал с кем-то, когда нам объясняли что-то важное, я хлопала его по ноге своим ятаганом, вместо того чтобы наслаждаться тем, как он путается, когда учитель задает ему вопрос.
Давнее чувство обиды начало таять. Мы поняли… нет, я  теперь понимаю лучше, что на самом деле происходило весь прошлый год. Каждый раз, когда Олли возвращался домой поздно, грязный и озлобленный, это было не потому, что он развлекался с Дженни и ее бандой, а потому, что они издевались над ним. Я вела себя легкомысленно, но ведь на самом деле никто лучше меня не знает, каково это – когда твои лучшие друзья восстают против тебя. Я начинаю видеть, что Аннун для Олли – такой же способ бегства из Итхра, как и для меня. Аннун защищает нас обоих, каждого на свой лад, а мы завидуем друг другу из-за той роли, которую играет здесь каждый, потому что хотим иметь все это только для себя.
Но понимание не повернет время вспять. Мы уже не можем вернуться к прежней дружбе, той, что была давным-давно. Но мы можем выстроить нечто новое – скорее официальное, чем дружеское. Олли может быть пусть не товарищем, но ровней. Поэтому, когда мисс Ди велит нам однажды ночью следовать за ней, мы киваем друг другу, как коллеги, идущие на некую важную встречу.
– Вас хочет видеть лорд Элленби, – говорит мисс Ди, ведя нас через аптекарский огород и мимо конюшен.
Лэм щиплет траву рядом с конюшней и тут же торопится ко мне.
– Прости, девочка, – говорю я ей. – Не могу задерживаться.
Лэм выглядит расстроенной тем, что ее внимание не вознаграждается морковкой или хотя бы почесыванием. Мисс Ди ведет нас дальше, пока мы наконец не останавливаемся под окном кабинета лорда Элленби, и стучит по стене. Я не знаю, почему я удивлена тому, что камни раздвигаются, открывая тайную дверь. Тинтагель не был бы настоящим замком, не будь в нем несколько потайных входов.
– Ну, вперед, – говорит мисс Ди, нетерпеливо подталкивая меня и Олли.
Но сама она за нами не идет. И прежде, чем я успеваю сказать хоть что-то, дверь закрывается, и мы оказываемся в темноте. Вокруг оживают маленькие лампочки инспайров, освещая короткую лестницу и другую дверь в ее верхней части. Олли одним прыжком одолевает лестницу и на мгновение прижимается ухом к двери.
– Что-то слышно?
Олли качает головой и стучит. Через несколько секунд лорд Элленби открывает дверь и отступает назад, позволяя нам войти в его кабинет.
– Спасибо, что пришли, – говорит он, жестом предлагая нам сесть на стулья перед его столом.
Он ждет, пока мы устроимся, и только тогда снова заговаривает:
– Несколько недель назад дагонеты привели в замок группу сновидцев. Вы знаете, как я догадываюсь, что над этими сновидцами проводил эксперименты Себастьян Мидраут.
Я киваю. Теперь уже всем известно, что люди с отрезанными языками – дело рук Мидраута.
– Но то, что я собираюсь сказать вам теперь, информация не для всех. Об этом знают только самые доверенные лейтенанты. Дагонеты совсем не случайно натолкнулись на тех сновидцев. Их освободил из крепости Мидраута некто, уже некоторое время работающий здесь под прикрытием. Капитан рыцарей Самсон. Он вывел их с большим риском для себя, и я уже несколько дней ничего о нем не знаю.
Мое сердце ускоряет бег. Самсон, тот человек, который в одиночку вошел в дом, полный вампиров, и выжил, чтобы рассказать об этом. Самсон, таинственно отсутствующий с тех пор, как я впервые попала в Тинтагель.
– Мне нужен кто-то, кто поможет его найти, – продолжает лорд Элленби. – Я не заставляю ни одного из вас. Я прошу вас проникнуть в крепость человека, обладающего одним из самых извращенных и мощных умов, какие только видел мир. Я прошу вас сделать это самостоятельно, чтобы избежать внимания. Я пойму, если вы откажетесь. Но Самсон уже слишком много рисковал, и мне хочется увидеть его живым, если возможно. И вы двое – моя главная надежда на это.
Его взгляд спокоен, голос звучит ровно, но все это настолько похоже на мольбу, насколько вообще можно ожидать от лорда Элленби. Я думаю о том, чего он просит; думаю о том, что я ведь видела сотворенное Мидраутом, и о том янтарном монументе, совсем недалеко от того места, где я сейчас сижу, – монументе, наполненном оружием жертв Мидраута. Но я знаю и то, что я не готова. Мне нужно еще потренироваться. Мне нужно больше времени.
Я смотрю на Олли и вижу на его лице точно такую же панику. Потом вспоминаю малыша с отрезанным языком; старушку, чей разум уже никогда не станет прежним; мою маму.
– Конечно, мы это сделаем, сэр.
Вот только как – одному богу ведомо .

28

Похоже, моя первая миссия может стать моей последней миссией, если мы упустим хоть что-то из того, что говорит нам лорд Элленби.
– Мы узнали, что Мидраут около года назад захватил для себя здания Королевского арсенала, – поясняет лорд Элленби. – И я решил, что куда лучше воспользоваться умом и хитростью, чем предпринимать нечто вроде нападения толпы камикадзе.
Королевский арсенал был некогда комплексом военных складов, он величественно стоит на южном берегу Темзы, к востоку от Королевского парка в Гринвиче. В Итхре эти склады давно превратились в жилые дома, но в Аннуне они в основном оставались верными своей истории, пока не явился Мидраут.
Нас с Олли освободили от тренировок на время, необходимое для возвращения Самсона. Мы сразу отправились в конюшни, чтобы сесть в седла и выехать из нашего замка, не останавливаясь. Харкеры опустили мост, не задавая нам вопросов. Видимо, их предупредили.
Я думала, что почувствую свободу, выехав в обычной одежде, – но за последние месяцы в какой-то момент униформа рыцаря стала драгоценным символом признания. Олли молча едет рядом со мной. Когда молчание начинает давить, я достаю из седельной сумки свой шлем и натягиваю на голову.
– Эй? – говорю я, как какая-нибудь дурочка.
– Ферн? – тут же отвечает Рейчел. – Я как раз гадала, когда вы собираетесь связаться с нами. Каково это – остаться только вдвоем?
– Странновато.
– Не сомневаюсь.
– Дорога как выглядит, не опасной? – спрашиваю я.
– Не пересекайте реку по мосту Миллениум – о нем никто не вспоминает, – говорит она. – В остальном – да, все в порядке.
Я снова снимаю и прячу шлем и передаю Олли слова Рейчел.
– Думаешь, дело того стоит? – откликается он.
– Поиски Самсона? – Олли хмыкает. – Лорд Элленби думает, что да.
– Тебе придется основательно попользоваться своей силой. Это будет опасно. Мне не нравится, что мы не войдем туда вместе.
– Это часть плана.
– Да, я понял, что мне придется оставаться снаружи и следить, не появится ли Мидраут, улавливать изменения и так далее, бла-бла-бла. Но это не значит, что мне это должно нравиться.
– Мне тоже. Я бы… Я бы предпочла, чтобы ты пошел со мной.
Это правда. Олли теперь настолько уверен в своей силе, что, если даже моя половина более эффективна, мне кажется, его уверенность передастся мне и поддержит меня, когда дело дойдет до схватки.
Олли фыркает:
– Теперь ты решила проявить слабость.
– Ну, если я погибну, не говори никому. Это подорвет мой имидж.
Я ловлю его взгляд, и мы усмехаемся друг другу. Но в следующее мгновение на меня снова нападает тревога, как какой-нибудь стервятник. План лорда Элленби был несложным и безопасным, насколько возможно, учитывая то, что мы знаем о крепости Мидраута.
– Я не могу дать вам карту, – сказал лорд Элленби. – Мидраут постоянно меняет расположение зданий, совершенно непредсказуемо. И я боюсь, что вам придется полностью положиться на интуицию.
Как будто нам и без того не хватало трудностей.
Когда мы оказываемся под прикрытием небоскребов Канэри-Уорф, я смотрю на Олли:
– Пора разделиться?
Он кивает:
– Увидимся там.
Я надеваю шлем и еще раз сверяю с Рейчел маршрут. План был в том, чтобы мы приблизились к Королевскому арсеналу поодиночке, так что если кто-то и наблюдает, то хотя бы у одного из нас остается шанс проскочить незамеченным. Я пускаю Лэм галопом, и мы несемся вдоль реки, и я позволяю себе забыть о предстоящем, забыть об Олли, чтобы просто насладиться свободой. Я протягиваю вперед руку и чувствую, как на кончиках моих пальцев собираются инспайры. Резкий ветер бросает мне в лицо песок и мокрый снег.
– Ферн? – В шлеме звучит голос Рейчел. – Похоже, что у тебя могут возникнуть кое-какие проблемы. Может, это и не связано с Мидраутом, но лучше их избежать, просто на всякий случай.
– Услышала, – отвечаю я.
Я окидываю взглядом реку, потом улицы, лежащие впереди, – те, которые уведут меня в сторону от цели.
Я ловлю горсть инспайров и прижимаю их к плечу Лэм. И представляю, как они погружаются в ее мышцы, наполняя силой ее ноги и копыта. В глубине моего мозга что-то пульсирует, это что-то перемещается по моей шее, по рукам, прямо в лошадиную шкуру под моими пальцами.
– А теперь лети, – шепчу я в гриву Лэм.
Все ее тело, все мышцы напрягаются, а потом она вытягивает передние ноги, взбрыкивает задними – и взлетает в потоке ветра.
– Ферн! – кричит Рейчел. – О боже, Ферн!
Я позволяю холодному воздуху смыть мои тревоги. Город подо мной превращается в скопление кукольных домиков. Гигантская чайка пикирует с высоты ко мне и пронзительно кричит, приветствуя меня. К ней присоединяется вся стая, и мы с Лэм летим среди них, а они направляются к тем местам, где побольше добычи.
Когда мы надоедаем птицам и они решают повернуть в сторону, я мысленно призываю их, и они возвращаются, вынужденные к тому моим воображением. Они будут хорошей маскировкой, когда я окажусь ближе к своей цели. Мы поворачиваем вслед за изгибом реки, и вот уже я вижу это. Королевский арсенал выглядит именно так величественно, как это предполагает его имя, – это комплекс каменных зданий, выстроенных вокруг дворов, арсенал смотрит на реку. Я направляю Лэм к краю складов, отпуская ту часть моего воображения, что держала ее в воздухе. У меня уже стучит в голове от усилий.
– Осторожнее, – говорит мне в ухо Рейчел. – Держи птиц рядом как можно дольше. Вокруг много сновидцев, но харкерам трудно определить, прячутся ли среди них авентуры.
Лэм мягко приземляется в парке неподалеку от Королевского арсенала. Я как могу быстро расседлываю ее и прячу седло и уздечку в кустах поблизости. Я касаюсь листьев, скручивая в ладонях инспайров, позволяя им напитаться моей силой. Она быстро нарастает, оборачиваясь вокруг упряжи, и вскоре становится почти невозможно понять, что там спрятано. Последнее касание – и из куста вырастает одинокий пурпурный цветок. Он подскажет мне, где искать, если я, вернувшись, забуду место. Прощаюсь с Рейчел и снимаю шлем. Наконец я поворачиваюсь к Лэм, которая уже принялась щипать сочную траву.
– Подожди меня, ладно? – говорю я.
Она тихонько ржет и тычется в меня носом, а потом возвращается к еде, явно больше озабоченная тем, как бы кто другой не обнаружил такую хорошую травку, чем перспективой моей неминуемой гибели.
– Ладно, я тоже тебя люблю, – говорю я и ухожу.
– Ферн!
Олли спрыгивает со спины Балиуса, чьи бока тяжело вздымаются после долгой скачки. Брат быстро шагает ко мне.
– Ты уж поосторожнее там, – говорит он.
– Не входи следом за мной, пока не убедишься… – начинаю я, протягивая ему шлем, чтобы он мог поддерживать связь с Рейчел в Тинтагеле.
– Знаю, – отвечает Олли. – Не буду ломать твой стиль, пока не узнаю наверняка, что ты мертва, ладно?
– Ты лучший.
Мне нужно пересечь лишь несколько улиц, и вот я вижу высокие стены арсенала. Я трачу некоторое время на то, чтобы собрать инспайров и распределить их вокруг себя в попытке сделаться похожей на сон. Проблема в том, что мои усилия уже вызвали небольшую головную боль, и она нарастает с каждой секундой. Я осознаю, что лорд Элленби переоценил мои возможности, и от этого мне горько.
Ворота арсенала охраняют вооруженные авентуры, без сомнения нанятые Мидраутом. Но я не уверена, что они здесь необходимы, – они уж точно не охраняют вход от снов, потому что каждый раз, когда какой-то сон или кошмар приближается к стенам, он или меняет свой курс, как будто пугаясь чего-то внутри, или рассыпается, превращаясь в инспайра. А потом я чувствую это  – то самое ощущение тошнотворной пустоты, которое накатило на меня рядом с театром «Глобус». Окружающие меня инспайры на мгновение липнут ко мне, но их тут же сдувает некоей силой, что кроется за стенами. Я открыта, я больше непохожа на сон, но, может быть, они не должны были меня заметить.
– Стоять!
Ох, вот дерьмо.

29

Все в порядке, Ферн. Мы к этому готовились .
Я делаю глубокий вдох, приказываю своему сердцу вести себя прилично и подхожу к стражам.
– Слава богу, вы можете меня видеть, – говорю я.
– Что-то ты слишком уж молода, чтобы быть авентуром, – говорит один из них.
– Послушайте, – говорю я, – я открыла мамино зеркало, и вдруг появился белый свет, а потом я оказалась здесь. И я ничего не понимаю. Это какая-то игра в виртуальной реальности или еще что-то?
Стражи переглядываются.
– Пожалуй, тебе лучше пойти со мной. – Один из них хватает меня за руку и тащит через ворота внутрь.
– Эй, отстань! – Я пытаюсь изобразить смятение. – Я ничего не сделала! Слушай, если ты можешь мне просто объяснить, как отсюда выбраться, я уйду, хорошо?
– Ты веди себя потише, – негромко говорит страж. – Здесь никому не разрешается кричать. Ему это не нравится.
Ему.  Мидрауту. Точно так же как он лишил ртов тех сновидцев, он отобрал голоса у своих собственных слуг. Я продолжаю протестовать – хотя уже намного тише, – а страж ведет меня по широким пешеходным улицам. Вдоль них – пушки и военные флаги. Я внимательно рассматриваю эти флаги. Белый фон, простой черный круг, и в нем – тонкая «V». Это немного напоминает эмблему танов, вот только на флаге Мидраута один-единственный луч вместо пятиконечной звезды.
– Сюда.
Страж толкает меня внутрь через деревянную дверь, потом ведет по пустому коридору, и наконец я оказываюсь в камере с кирпичными стенами; в ней нет ничего, кроме одного деревянного стула.
– Руки на стену, – приказывает страж.
Он ощупывает меня в поисках чего-нибудь такого, что могло бы изобличить меня или представлять опасность для него. Он внимателен, но, конечно, ничего не находит и очень быстро оставляет меня в покое, так что я могу приступить к своему делу.
Сначала я просто обхожу камеру в поисках инспайров, которые могли бы задержаться в этой тюрьме. Пугающее чувство пустоты усилилось, когда меня привели сюда, но я стараюсь не обращать на него внимания.
Лорд Элленби говорил нам, что сами стены и помещения здесь могли измениться по прихоти Мидраута, но я совсем не ожидала, что почувствую нечто настолько чужое. Пустота царапает мои кости. Здание подверглось таким сильным манипуляциям, что его способность меняться почти иссякла, как не может больше меняться дерево, когда его превращают в уголь. Но где-то там, в толще кирпичей, я все-таки чувствую инспайров. Я провожу ладонью по деревянной двери. С моей стороны замка нет, но он есть снаружи. Я пытаюсь дотянуться до механизма, но древесина слишком толстая, плотная. Мне нужно что-то еще.
Стул. Он поставлен здесь как бы в последний момент, нечто вроде тени любезности, – и я это вижу. Инспайры, что удерживают его форму, не так сильны, как те, что создают стены или дверь. Одна из ножек мне подойдет. Я улавливаю то ощущение, что обычно рождается в кончиках моих пальцев или в затылке. Я тянусь к инспайрам, поощряя их оставить нынешнюю форму. Они постепенно откликаются, и эта форма тает, и вот у меня горсточка инспайров, а стул покачивается на трех ножках. Я осторожно кладу его набок, чтобы он не упал и шум от падения не выдал меня, потом возвращаюсь к двери. Прижимая своих инспайров к дереву, я побуждаю их найти щель в плотной пространственной решетке воображения Мидраута. Они просачиваются к замку, приобретают форму ключа. Внутренние рычаги не хотят двигаться, чувствуя подделку, но наконец отодвигаются, а я слышу мягкий щелчок: дверь отпирается.
Коридор пуст, хотя я и улавливаю звуки движения где-то неподалеку. Страж явно не думал, что я сумею выйти из камеры, – да и с какой стати ему так думать? Насколько он мог понять, я просто девочка-подросток со странной внешностью.
Лорд Элленби говорил, что мне придется следовать интуиции. Ну, прямо сейчас моя интуиция твердит мне, что нужно бежать, и как можно быстрее, подальше от коридора справа от меня. Ощущение неизбежной гибели самое сильное именно с той стороны, так что мне, видимо, следует идти именно туда. В качестве поддержки я прижимаю оставшихся инспайров к животу, и это немного помогает умерить тошноту. Коридор разделяется на два, и я поворачиваю налево, заставляя себя двигаться именно туда, куда все мои чувства запрещают мне идти.
Тошнота достигает пика, когда я прохожу мимо одной из дверей, потом начинает ослабевать. Я заставляю себя повернуть обратно и позволяю себе срыгнуть пару раз, прежде чем воспользоваться оставшимися драгоценными инспайрами, чтобы заняться замком. На этот раз дело идет труднее. Боль, нарастающая в затылке, равносильна сопротивлению замка в этой двери. К тому же меня не оставляет жуткое ощущение, что кто-нибудь может застукать меня здесь в любой момент. Наконец замок щелкает, дверь открыта.
Когда я вхожу внутрь, тошнота накатывает с такой силой, что я не могу удержаться – меня рвет на бетонный пол. На языке горький вкус желчи, а я смотрю на то, что вызвало такую реакцию. Сначала я уверена, что это еще один карман пустоты, календ, такой же как в театре «Глобус». Но на этот раз календ обладает формой. Это человеческое тело. Нет – это одежда. Латы, если точно, надетые на какой-то манекен. Издали все выглядит так, словно кто-то сплавил металл с черным шелком; это нечто гладкое, гибкое, но непроницаемое. И одинаковое со всех сторон, хотя я и представить не могу, зачем бы кому-то захотелось создавать нечто столь ужасное, в особенности если у них тут есть Иммрал. Может, это некое орудие пыток, предназначенное для того, чтобы довести до безумия надевшего это? Оставшиеся инспайры из моей руки собираются у меня на животе, словно прячась в страхе. Я не могу больше находиться рядом с этим и удираю из комнаты.
Дальше коридор выводит в гулкий холл. Там вокруг стола собрались несколько мужчин и женщин, они тихо разговаривают. Я прижимаюсь к стене, желая, чтобы между нами оказалась какая-нибудь дверь. Потом как можно осторожнее выглядываю из-за угла, стараясь расслышать, что они говорят.
– Почти готово…
– Он должен скоро быть здесь…
– Когда кто-нибудь в последний раз проверял пленника?
Пленник.  Может ли это быть Самсон? Лорд Элленби не знал, попал ли Самсон в плен или просто не в состоянии с ним связаться. Он боялся первого, и похоже, что он снова оказался прав. Теперь мне только и нужно, что выяснить, где держат Самсона.
Я возвращаюсь по коридору к камерам, в желудке свербит, но это ощущение ослабевает с каждым шагом. Я до этого не обращала внимания на другие двери по дороге, но теперь стараюсь понять, есть за ними кто-то или нет. Через несколько дверей от той камеры, куда заперли меня, я чувствую движение за стеной.
– Эй? – шепчу я, стараясь провести свой голос сквозь паутину инспайров между мной и пленником.
Следует пауза, потом я слышу:
– Эй?
Голос тонкий, нервный.
– Самсон? – спрашиваю я.
– Кто?
Я отступаю назад. Не Самсон. Должно быть, нужный мне человек в другой камере. Я поворачиваюсь – и утыкаюсь в грудь стража. Поднимаю голову и смотрю на него. У него темная кожа и крепкий подбородок.
– Думаю, ты ищешь меня, – говорит Самсон.

30

– Я пришла, чтобы спасти тебя, – глупо произношу я.
Самсон улыбается.
– Если лорд Элленби думает, что капитан рыцарей нуждается в спасении каким-то сквайром, то я, должно быть, очень низко пал в его глазах.
– Я не какой-то  сквайр, – возражаю я.
Не обращая внимания на пульсирующую головную боль – мне явно нельзя пользоваться моей силой без крайней необходимости, – я отправляю инспайров в замóк той двери, за которой спрятан мальчик с жалобным голосом, и заставляю их превратиться в ключ.
Улыбка Самсона мгновенно гаснет. Он пристально смотрит на меня.
– Кто ты такая? – спрашивает он.
– Меня прислал лорд Элленби. Меня зовут Ферн. Я служу в твоем полку. Дагонеты привели сновидцев, которых ты спас, но, когда лорд Элленби перестал получать от тебя вести, он встревожился, думая, что ты попался.
Самсон, похоже, просто не слышит того, что я говорю.
– Ты тоже обладаешь Иммралом?
– Ну… да.
Сейчас не время рассказывать ему об Олли. Пусть это станет сюрпризом, если нам удастся выбраться отсюда.
– Послушай, – говорю я, – какая польза была бы в том, что я оказалась здесь, если бы я не была тем, кто я есть?
Немного подумав, Самсон с этим соглашается, но вместо того, чтобы направиться к выходу, он касается моей руки:
– Мне хочется попытаться кое-что сделать.
О боже… Он что, хочет мне предложить сотворить что-то до глупости храброе, да?
Дверь рядом с нами приоткрывается, и мы видим юное бледное лицо. Я и забыла, что отперла замок. Я смотрю на Самсона:
– Он опасен?
– Его притащили сюда прошлой ночью. Мидраут решил на этот раз поэкспериментировать на авентурах вместо сновидцев.
– Мы можем его отпустить? – спрашиваю я.
– Пожалуйста! – жалобно произносит мальчик, глядя на нас расширенными глазами.
– Он может разрушить наше прикрытие, – говорит Самсон.
– Нет! – Мальчик пытается открыть дверь шире. – Пожалуйста!
Мы с Самсоном переглядываемся. Призраки сновидцев, спасенных им, с их изуродованными лицами, встают между нами.
– Конечно, мы тебя не бросим, – говорит мальчику Самсон, – но ты должен еще немного подождать здесь. Обещаю, я вернусь за тобой. Хорошо?
Мальчик явно сомневается, но отступает обратно в камеру. Когда Самсон уже закрывает дверь, я вижу, что мальчик сел на свой стул.
– Погоди.
Я врываюсь внутрь и превращаю стул в инспайров, придерживая немного их для себя, а остальных обращая в маленькую молчаливую птичку, которая тут же начинает порхать по камере, вызывая у мальчика улыбку.
Запирая камеру с мальчиком и птицей, я замечаю, что Самсон наблюдает за мной.
– Прости, – говорит он. – Я провел в этом месте последние десять месяцев. Я и не думал, что скажу такое кому-то, обладающему Иммралом, но… но ты воистину глоток свежего воздуха.
– Э-э-э… ну… спасибо. – Его искренность застает меня врасплох. – Я много о тебе слышала, – говорю я. – Та история о вампирах просто легендарна.
Но Самсон лишь чуть заметно улыбается в ответ на мой комплимент, как будто знание собственной судьбы его не радует.
– Нам лучше поспешить, если мы хотим сделать то, чего я хочу, – говорит он. – Если они не вычислили меня раньше, то определенно вычислят после этого.
– Так ты не в опасности? Ну, то есть не в большей  опасности, чем обычно?
– Они нашли шлем, с помощью которого я передавал сообщения в Тинтагель, а я не могу рисковать и пытаться вернуть его. Я просто надеялся, что лорд Элленби найдет какой-то способ вывести меня отсюда или передать мне другой шлем. Но он послал тебя, и, как бы я ни был готов уйти отсюда, я не собираюсь упускать такой шанс.
Он заглядывает за угол и кивает, давая понять, что путь свободен.
– Мидраут кое-что держит взаперти, в месте, куда мне не добраться. Я точно не знаю, что это такое, но он единственный, кто вообще к этому прикасается, так что, полагаю, это нечто важное. Я бы умер ради того, чтобы туда добраться, но без Иммрала у меня нет ни шанса. Увидишь.
Мы выходим наружу и быстро идем через ухоженную лужайку к пушкам.
– Здесь, – говорит Самсон и поднимает меня к стволу пушки.
Внутри ее – туннель. Я, извиваясь, ползу по нему, пока не падаю головой вперед на мягкую землю. Самсон по-кошачьи приземляется рядом со мной. Мы углубляемся в туннель, мои инспайры – единственное, что освещает нам путь.
– Как ты обнаружил это место? – шепчу я.
– У меня была масса времени для изучения, – отвечает он. – Но я не все видел. Это большое пространство, больше, чем наверху.
Когда мы замечаем свет, я зажимаю инспайров в ладони, чтобы погасить их. Я предполагала, что мы окажемся в резком свете какой-то лаборатории. Но вместо этого я из туннеля выбираюсь в некую серость. Мы не внутри, но не то чтобы и снаружи. Все здесь серое, как сразу после захода солнца, когда теряются краски. Мне кажется, что я иду по камню, хотя света слишком мало, чтобы быть уверенной, что здесь вообще есть камень.
– Полагаю, это место создал Мидраут, – говорит Самсон. – Оно похоже на склады наверху, правда?
– Ну да, я понимаю, о чем ты.
Когда я оказалась в крепости Мидраута, я поняла, чтó мне нравится в Аннуне. Причудливость и веселье, принесенные миллионами воображений, сталкивающихся друг с другом. А это место было создано кем-то настолько сосредоточенным, что он просто потерял представление о том, каким следует быть воображению. И так воображение превратилось в однонаправленную цель.
– Сюда.
Самсон тянет меня в сторону.
Мы трусцой бежим сквозь серость, и я чувствую, как по обе стороны встают стены, хотя точно так же, как в отношении пола, я не могу быть уверенной, что они действительно там есть. Как Самсон угадывает, куда идти, для меня загадка, но он ведет меня то влево, то вправо, то вверх, то вниз, не испытывая сомнений.
– Вот, – говорит он наконец. – Оно там, по ту сторону.
Мы добрались до тупика в этой тусклости. Я прижимаю пальцы к стене и киваю. Я ощущаю разницу между этой стеной и теми, что стоят по обе стороны. Эта предположительно должна быть дверью, хотя на ней нет ручки и, насколько я могу судить, нет замка. И мой фокус с превращением инспайра в ключ здесь не сработает.
– Как думаешь, ты можешь пройти сквозь это? – спрашивает Самсон.
– Не знаю. Мне кажется…
Я зову инспайров, что прячутся за дверью, но они не хотят отвечать мне. И это отличается от тех случаев, когда я просто неправильно использую свой Иммрал. Инспайры словно бы активно отворачиваются от меня; они будто боятся прислушиваться к кому-то.
– Я не могу. Думаю, они отвечают только Мидрауту.
Самсон хмурится:
– Может, я не слишком в этом разбираюсь, но ты могла бы сделать то же, что сделала там, наверху, для того мальчика?
– Зачем?
– Просто попробуй.
Я беру немножко из моего маленького запаса инспайров и снова превращаю их в птичку. Воробей подлетает к стене и клюет ее в поисках зернышек. Сначала ничего не происходит. А потом…
– Вот! – шепчет Самсон. – Ты видела?
Дверь не поддается, но начинает мерцать, как перламутровая, как будто инспайры внутри отвечают птице.
– Попробуй еще что-нибудь.
Я создаю бабочку, белку и еще – просто так – маленького дракона, который выдыхает не огонь, а разноцветный сахарный горошек. Дверь светится сильнее, вроде бы откликаясь на сотворенные мною сны. А потом она, как шоколад, что тает под горячим соусом, оплывает и превращается в инспайров.
– Как ты догадался? – спрашиваю я.
– Я подумал, что здешним инспайрам нужно напомнить, чем они должны быть.
Комната за дверью, скорее, похожа на шкаф, так что, хотя Самсон старается дать мне как можно больше места, я обнаруживаю, что мое лицо оказывается слишком близко к его груди, и это неловко. От Самсона пахнет корицей и перцем. Тепло его тела в холодном помещении заставляет меня трепетать.
И вдруг – какой-то мерцающий свет, а потом из воздуха возникает нечто…
Это самое удивительное из всех деревянных изделий, какие только мне доводилось видеть. Куб красного дерева, со всех сторон инкрустированный черной смолой – она обвивает его, как лава.
– Коробка-головоломка, – говорит Самсон, проводя рукой по кубу. – Крышка останется скрытой, если ты не нажмешь на нужные точки в правильном порядке… Мне никогда не удавалось подобраться достаточно близко, чтобы увидеть это.
Я переворачиваю куб, но, как ни стараюсь, не могу найти где-нибудь что-то вроде кнопки или рычага. Потом делает попытку Самсон, с тем же успехом.
Инспайры, которые до этого момента парили свободно, начинают вибрировать. Самсон тоже это чувствует.
– Он меняет расстановку, – говорит Самсон. – Дерьмо. Нужно уходить.
Он прячет куб под униформу стража. Мы идем обратно сквозь серое пространство, но стены уже колеблются.
Мы проскакиваем между ними, но той дороги, по которой мы пришли сюда, уже не существует. Самсон пытается вывести нас через правый поворот, но абсолютная одинаковость всего вокруг делает невозможным найти выход.
– Самсон, остановись! – выдыхаю я.
– Не могу, – отвечает он, и я впервые слышу в его голосе нотку паники. – Я не могу здесь застрять. Я не могу!
Я кладу ладонь ему на спину, и Самсон оборачивается и хватает мою руку, придавая сил нам обоим.
– Ладно, – говорит он. – Я понятия не имею, где мы находимся. Давай действовать методом исключения. Вижу впереди три прохода.
Я киваю:
– Давай начнем с левого.
Так мы и делаем, но вскоре оказываемся в тупике – на этот раз самом настоящем.
Мы возвращаемся и пробуем средний проход.
– Я что-то слышу, – говорит Самсон.
Мы прижимаемся к стенам. Я чуть не падаю, споткнувшись, но Самсон вовремя подхватывает меня. И очень кстати, между прочим, потому что мы уже чуть не рухнули в огромное помещение, битком набитое живыми существами.
Вниз, в сводчатый зал, ведут ступени – а в зале стоят рядами сотни людей. Они молчат, и, если бы не тихий шорох, который раздается при их легких движениях, их можно было бы принять за манекены. В зале пульсирует знакомая энергия – та самая, которую я чувствую, когда погружаюсь в глубины своего сознания, чтобы получить доступ к своему Иммралу.
В дальней стороне этого пространства звучит гонг. Басовая нота повисает между стенами.
Энергия, исходящая от рядов людей, меняется. Я чувствую, как они, словно губки, впитывают в себя окружающих их инспайров и, делая это, тоже начинают меняться. Некоторые раздуваются, некоторые вытягиваются вверх, но все так или иначе увеличиваются. Их человеческая кожа лопается, как скорлупа ореха, и ее поглощают существа, что скрываются под ней. Там, где только что были плечи, разворачиваются крылья; из позвоночников выскакивают хвосты. Ничто уже не напоминает человеческие лица. Вместо них остаются гладкие овальные головы с глубоко сидящими глазами-точками. И все покрываются металлической кожей.
Я уже видела однажды таких тварей – в книге в госпитале. В той книге говорилось об ассасинах, душах и убийстве. И так изображались трейтре.

31

Автор той книги в госпитале утверждал, что во всем Аннуне существует не больше тридцати трейтре, – но здесь их должно быть по крайней мере три сотни.
– Разве такое возможно? – в ужасе произносит Самсон.
– Это же целая армия, – бормочу я.
– Надо идти.
Самсон пытается потянуть меня назад, но я застыла, как прикованная к месту. Я прежде гадала, как могло случиться, что харкеры не замечали трейтре, но теперь я понимаю. Трансформация заняла всего несколько секунд, а до того момента каждый из монстров выглядел как обычный человек. И просто невозможно было выделить этих людей из толпы сновидцев – до того самого мгновения, когда они перерождались. У патрульных не было ни единого шанса.
В дальнем конце зала один из трейтре прогуливается длинными шагами. И если остальные трейтре медные, или серебряные, или бронзовые, то этот являет собой холодное сверкающее золото. И у него нет огромных отвисших челюстей, как у некоторых, – вообще-то, непохоже, чтобы у него имелся хоть какой-то рот. И он, может быть, не самый огромный из всех, но он двигается с такой точностью и грацией, что легко понять, почему он главный. Кое-что из того, что записала в своем дневнике мама, заставляет меня похолодеть. «Золотой трейтре пришел за мной сегодня». Не эта ли самая тварь убила всех тех рыцарей пятнадцать лет назад? Не это ли существо убило маму?
– Идем, Ферн.
Я позволяю вытащить себя в коридор. Самсон толкает меня в правый проход. Наконец впереди виден конец туннеля. Я протискиваюсь в него и выползаю на земляной пол, радуясь ощущению знакомой субстанции, пусть это всего лишь грязь. Когда мы оказываемся на лужайке у пушек, я направляюсь к тропинке, что приведет нас к тому месту, где ждут Лэм и Олли, – хотя всем телом и всеми мыслями я сосредоточена на золотом трейтре.
– Погоди! – говорит Самсон. – Мальчик, помнишь?
Конечно. Я не могу позволить тому, что мы только что видели, вывести меня из равновесия, – не могу, пока у нас еще есть здесь дело.
Мы снова пробираемся в склады, проходим по уже знакомым коридорам и наконец видим тот, где расположены камеры. Последней горсточкой своих инспайров я отпираю замок и киваю сидящему на полу мальчику, приложив палец к губам. Он вскакивает на ноги, а птичка садится ему на плечо, когда он спешит к нам.
Но тут же замирает, его лицо искажается от ужаса. Потом и я это чувствую. Дверь оживает, она сгущается вокруг меня, пытаясь запереть меня в камере.
– Это он! – шипит Самсон. – Выбирайся!
Он тянет меня, а я тянусь к мальчику, который вцепляется в мою руку. Птица в тревоге подпрыгивает на его плече. Древесина двери пытается пробиться прямо сквозь меня и в одно жуткое мгновение уже начинает взламывать мою грудь.
– Сосредоточься, Ферн, – требует Самсон.
И я закрываю глаза, концентрируясь на инспайрах внутри двери, отталкивая их. Что-то взрывается у меня во лбу, из носа хлещет поток горячей жидкости – но дверь отступает, позволяя мне выскользнуть наружу. Мальчику не так повезло. Я все еще держу его руку, но он теперь застрял внутри двери, и расплавленная древесина течет вокруг него. Его голова и плечи торчат снаружи, но от торса и ниже он в плену. Усики дерева прокалывают его кожу, и он кричит от боли и страха.
Мы с Самсоном бросаемся на дверь. Самсон продолжает тянуть мальчика за исчезающие руки, а я пытаюсь сосредоточить всю оставшуюся у меня энергию на инспайрах внутри древесины, приказывая им отойти. Но Мидраут уже близко, и его приказы куда более могущественны.
– Ферн, прошу! – вскрикивает Самсон.
Все его мускулы напрягаются в попытке освободить мальчика.
– Не могу! – всхлипываю я. – Инспайры не слушаются!
Мальчик уже не может кричать – древесина вынудила его открыть рот и заползла в горло, поглощая его теперь изнутри. Но птица все еще на его плече. Она смотрит на него, смотрит на меня. И вдруг клюет мальчика в ухо – прощальный поцелуй. Потом взлетает и зависает в воздухе передо мной, пытаясь что-то сказать. Я понимаю. Я протягиваю дрожащую руку, и птичка, взмахнув крылышками, снова превращается в инспайра, и я из последних сил швыряю его в текучую древесину.
На секунду дверь просто замирает. Потом, как видео, которое перематывают в обратную сторону, маленький инспайр-птичка начинает свою работу, и древесина выползает обратно изо рта мальчика, спускается от его плеч вниз по телу, и наконец мальчик падает на руки Самсона. Я тоже падаю на пол, полностью истощенная, голова полна пульсирующей боли, перед глазами прыгают черные точки.
– Отлично, а теперь бежим отсюда, – слышу я рычание Самсона.
Он рывком поднимает меня на ноги, мальчик в его руках – как увядший цветок. Я, спотыкаясь, спешу за Самсоном. Стены все еще движутся, живой лабиринт пытается поймать нас в ловушку, но на этот раз Самсон спокоен, и это придает мне сил.
– Думаю, в эту сторону, – говорю я, чувствуя облегчение, когда мы добираемся до какого-то тупика.
Самсон идет впереди туда, куда я показала, и вскоре мы видим пятнышко света – серого дневного света, не искусственной серости сознания Мидраута. Внезапно стены начинают вибрировать еще сильнее.
– Он знает, что мы здесь, – говорит Самсон.
И действительно, проход начинает закрываться. И в то же самое мгновение что-то дергается у меня в желудке.
– Он  здесь, – хрипло говорю я.
Мне кажется, что нечто пытается порвать мои голосовые связки – и эта сила настолько больше моей собственной, что она пытается высосать из меня Иммрал. Я падаю, все мои внутренние органы бунтуют. Я дергаюсь в конвульсиях. Самсон не опускается рядом со мной, не спрашивает, что случилось. Он просто перекладывает мальчика на одну руку, а другой подхватывает меня. И с ревом устремляется к закрывающемуся выходу. Но мы не сможем… мы не сможем… мы…
Мы прорвались. Речной бриз омывает мою бедную голову.
Я смотрю через плечо Самсона, когда он бежит к стене и перепрыгивает ее в одном мощном порыве воображения. Я не уверена, но мне кажется, что я вижу фигуру Мидраута в той дыре, из которой мы только что выскочили. И мне кажется, что он тоже видит меня.

32

Апрель 2001 года 
Аплодисменты, что последовали за объявлением, сотрясли стены Тинтагеля. Все было официально: леди Карадок передает бразды правления Сабастьяну Мидрауту. Она возглавляла лондонских танов двадцать лет, и все эти годы отпечатались в морщинах на ее лице и утомленной позе. Уже несколько месяцев бродили слухи о том, что она собирается подать в отставку и что ее место займет Мидраут. Правивший дольше всех глава танов уступает место самому молодому в истории главе танов. Так уместно. Так поэтично.
Уна была одной из тех немногих, кто стоял в глубине зала и не аплодировал. Лайонел печально улыбался. Не то чтобы он рассчитывал на эту должность, нет; он был на несколько лет старше Мидраута, но казался моложе его. Лицо Эллен тоже было омрачено опасениями.
Однако когда Мидраут поднялся на возвышение, чтобы пожать руку леди Карадок, Уна поняла, что аплодисменты в основном исходят от старого полка Мидраута. Остальные держались вежливо, даже как будто обиженно.
Мидраут давно уже дал понять, что, если он займет место руководителя, он начнет кое-какие перемены, и очень многим танам не понравилось, как это звучало. Рееви склонны были к прежнему порядку и опасались того, чтó мог привнести Мидраут. И с венеурами он никогда не был дружен, так что многие из них беспокоились о том, что́ могло бы случиться с их морриганами при его правлении. Ему никогда не нравились эти существа.
Мидраут шагнул вперед, чтобы произнести речь. Он старался держаться скромно, но он еще не обладал достаточным искусством, чтобы угомонить инспайров, что вспыхивали вокруг его тела, сообщая о его радости и торжестве. Уна подготовилась к мощному потоку слов, наполненных силой Иммрала, оградив свое сознание скептицизмом.
И конечно же, как только Мидраут заговорил, атмосфера в зале наполнилась новой энергией. Из неуверенности возникла решительность. Сомнения трансформировались в энтузиазм. Слова Мидраута возбуждали слушателей и подкупали его идеями – идеями единения, усовершенствования и соблюдения древних традиций. Когда Мидраут умолк, даже венеуры искренне приветствовали его. Уна и сама не удержалась от восторженного крика.
И только позже Уна сумела разобраться в том, во что ее вовлекли. Но другие не желали этого слышать. Она так никогда и не поняла, было ли их неведение искренним, или они понимали, что их одурачили, но не желали признаться в собственной слабости. В рыцарском зале только и болтали о том, какую невероятную речь он произнес. Все гудели о том, как теперь они объединятся вокруг Мидраута – не то что при Карадок. Но когда Уна дерзко предлагала объяснить, что именно Мидраут намерен сделать, чтобы случились такие перемены, никто не мог дать ей внятного ответа.
В конце концов она устроилась в кресле в углу зала рядом с Эллен, Лайонелом и Клементом, мрачно прислушиваясь к разговорам вокруг.
– Может, он и не так плох, как тебе кажется, – сказал Клемент. Потом, в ответ на взгляд Уны, добавил: – Но ты ведь не всегда бываешь права, Уна. Если честно – я думаю, он может оказаться именно тем, кто нам необходим.
– Да как ты можешь такое говорить? – прошипела Уна.
– Я пришел сюда в один год с Мидраутом, и он всегда был любезен со мной.
– О, ну да, если уж он был любезен  с тобой…
– Хватит спорить, – сказал Лайонел. – Я очень надеюсь, что ты прав, Клемент. Действительно надеюсь. Но – уж извините, что упоминаю об этом, – я в рыцарях куда дольше вас, и я не вижу, что все это ведет к чему-то хорошему. Король Артур…
Клемент закатил глаза:
– Только не надо опять всей этой ерунды про короля Артура!
– У него тоже сначала были хорошие намерения, – упрямо продолжил Лайонел. – И посмотрите, чем все закончилось? Никому не нравится говорить об этом, но этот человек пытается отобрать у нас свободу.
– Точно, – задумчиво согласилась Уна. – Именно к этому все и идет.
– Не обязательно.
– Не обязательно, – согласился Лайонел. – Но если ты как следует подумаешь обо всем, Клемент, то разве Мидраут хоть когда-то делал что-то такое, что не повышало бы его популярность? Это меня и тревожит. Он всегда уверен, что он прав, и я думаю, что весьма опасно давать власть тому, кому и слова поперек не сказать, если он ошибается.
Клемент покачал головой, но промолчал.
– А ты что думаешь? – повернулась Уна к Эллен, бесстрастно слушавшей их разговор.
Эллен нахмурилась:
– Я думаю, тебе следует быть поосторожнее.
– Тебе кажется, он уже опасен? – уточнила Уна.
– Нет. Возможно, нет. Но ты ведь не собираешься это проверять, правда?
Клемент изумленно уставился на нее.
Уна улыбнулась:
– Ты слишком хорошо меня знаешь.
– Значит, держись от него подальше, – сказала Эллен, не отвечая на улыбку. – Ты же не хочешь, чтобы он заглянул в твои мысли и увидел, насколько он тебе противен? Если он так опасен, как ты считаешь, а он это поймет, – ничего хорошего ждать не приходится.
Уна кивнула и хлопнула подругу по руке в знак благодарности.
– Но нам, остальным, следует его поздравить, вообще-то, – сказал Лайонел. – Нам лучше делать вид, что мы рады за него. И прикрыть Уну.
– Да, – согласилась Эллен. – Хорошая мысль.
– Ты помнишь, как ты шипела… – начала было Уна, но, когда она посмотрела на ту женщину, в которую теперь превратилась Эллен, слова воспоминания застыли на ее губах.
То ведь была другая Эллен, из более простых времен.
Потом в зал вошел Мидраут, и все столпились вокруг него.
– Ладно, идем, – сказал Лайонел.
Когда Эллен поднялась из кресла, Уна поймала ее за руку.
– Тебе тоже не следует подходить, – прошептала она. – Или хотя бы не пожимай ему руку. Помни…
Эллен вежливо высвободила свою руку и вздохнула:
– Я помню, дорогая. Я помню.
И Уне осталось лишь наблюдать, как ее друзья присоединились к толпе, чтобы приветствовать своего нового лорда.

33

К тому времени, когда мы добираемся туда, где находятся Лэм и Олли, я уже почти восстановила силу в ногах. И брат, и лошадь радостно бросаются нам навстречу. Пока Лэм обнюхивает мальчика, Самсон пожимает руку Олли и выкладывает ему все о последних событиях.
– Нам нужно двигаться, – говорит Олли, сажая мальчика на спину Балиуса.
Самсон помогает мне сесть на Лэм, и потом они с Олли бегут рядом с нами, пока мы возвращаемся в Тинтагель.
К тому времени, когда мы въезжаем в ворота, должен уже быть конец ночной стражи, а часть полков только еще вернулась. Наташа замечает нас, когда спрыгивает с Домино, и тут же кидается в объятия Самсона, как будто они с ним – давно потерявшие друг друга близнецы. Райф размахивает кулаками и подскакивает к командиру своего полка, а Эмори как раз проезжает по подъемному мосту, сразу направляется к Самсону и хлопает его по затылку в знак приветствия. Среди всей этой суматохи Самсон улыбается мне, его облегчение и утомление под стать моим собственным.
Я еду вперед. Я не участвую в этом радостном воссоединении друзей. Я оставляю мальчика на попечение аптекарей и неловко спешиваюсь на ступени замка. К счастью, мы успели вывести мальчика до того, как он подвергся судьбе тех, лишенных языков и ртов, сновидцев, которые сидели в камерах до него.
Чего я сейчас хочу больше всего на свете, так это заснуть без снов, но, поскольку мне такое вряд ли удастся, я могу позволить себе лишь немножко подремать в рыцарском зале до того, как меня с неизбежностью призовет к отчету лорд Элленби.
Когда я открываю дверь, на меня со своих обычных мест у камина смотрят Феба и Рамеш. Не говоря ни слова, они отводят меня к дивану. Вскоре к нам присоединяется Олли.
– Я слышал, что Самсон вернулся, – говорит Рамеш.
Мне это почему-то кажется невыносимо смешным. Мой истерический смех разносится по залу, откликается в других и возвращается ко мне.
– Ты можешь нам рассказать, что там произошло? – спрашивает Феба.
Я смотрю на Олли.
– Вряд ли, – говорю я. – Извините.
Феба со вздохом падает на диван:
– Это чертовски круто.
Олли ненадолго исчезает, потом возвращается со стаканом сладко пахнущего напитка и кувшином воды для моих окровавленных носа и ушей. Зал относительно пуст – все снаружи, празднуют возвращение Самсона, – поэтому Феба и Рамеш пользуются случаем и ставят старую пластинку на проигрыватель, стоящий в углу, и мы все молча слушаем музыку, пока остальные рыцари не заполняют зал, в восторге от возвращения своего капитана.
К счастью, появление одного из рееви избавляет меня от избыточных хлопков по спине и рукопожатий. Ему не нужно говорить, зачем он пришел. Я измучена. Я страдаю от боли. Я хочу лишь отдыха и, может быть, небольшого массажа ног, но мы с Олли нужны лорду Элленби.
– Идем, – говорит Олли, и я, прихрамывая, тащусь следом за ним из зала.
Когда мы входим в кабинет, лорд Элленби усаживает меня в свое большое кожаное кресло и наливает еще один стакан горячего пряного напитка. Самсон с усталой улыбкой накрывает мои колени одеялом.
– Я знаю, Ферн, что ты нуждаешься в отдыхе, – говорит лорд Элленби. – Но при той армии трейтре, о которой уже рассказал мне Самсон, у нас, боюсь, не слишком много времени.
– У них есть лидер, или кто-то вроде генерала, – говорю я лорду Элленби. – Золотой трейтре. Как вы думаете, это может быть тот самый…
Лорд Элленби напрягается.
– Возможно, – говорит он. – Возможно, он до сих пор выполняет приказы Мидраута, хотя и прошло много времени.
– Сэр, та коробка, – напоминает Самсон.
– Да-да. Если она так важна для Мидраута, как думает Самсон, он очень скоро попытается ее вернуть. Мы с Самсоном пытались найти способ ее открыть, но безуспешно. Как ты думаешь, сможешь ты еще раз на нее посмотреть?
Лорд Элленби подает мне коробку-головоломку. Я беру ее, провожу руками по черной смоле, украшающей ее, потом переворачиваю и той частью головы, которая болит сильнее всего, «подключаюсь» к разным участкам красного дерева, пытаясь обнаружить инспайров, скрывающихся внутри.
– Что вы надеетесь найти? – спрашивает Олли.
– Какой-нибудь намек на то, что он собирается предпринять дальше, – отвечает лорд Элленби. – Что-нибудь такое, что поможет мне и другим лордам разработать план, чтобы его остановить.
Я качаю головой:
– Мне жаль, но я не знаю… Может, это потому, что я так устала, но я не могу понять, как это открыть. Я не чувствую внутри никаких запоров. Я вообще не думаю, что это коробка-головоломка.
Я встречаю взгляд Самсона, понимая, как это разочарует и расстроит его: мы прошли через слишком многое, и все зря?
– Мне кажется, это просто сплошной кусок дерева.
– Но Мидраут так старался его скрыть, – напоминает Самсон.
Олли наклоняется вперед, на его лице странное выражение.
– Можно мне попробовать?
Лорд Элленби забирает коробку у меня и передает ее моему брату.
Результат следует мгновенно. Олли вскрикивает, когда коробка оказывается в его руках, но он, похоже, не в состоянии ее выпустить. Он падает на пол и содрогается.
– Заберите это у него! – кричу я.
Самсон и лорд Элленби пытаются вырвать у Олли коробку, но они действуют слишком мягко. Я бросаюсь к ним и вцепляюсь в руки брата, чтобы оторвать их от деревяшки. Яростная молния инспайров вырывается из той точки, которой касаются наши руки. Боль в моей голове становится острой, она как будто несется по моим рукам, сплавляя мою ладонь с кистью брата. Перед глазами у меня все темнеет, потом я внезапно вижу нечто совершенно другое. Некий новый мир. Будущее, которое уже приближается. Пустые лица; серые здания; и кровь, кровь везде. Я отрываю коробку – и себя – от Олли, и видение рассеивается. Олли садится, дрожа. Из его ушей сочится кровь.
– Что вы увидели? – спрашивает лорд Элленби.
Олли с пола смотрит на него снизу вверх, его глаза полны слез.
– Все. Все, что Мидраут хочет сотворить с нами, с Аннуном и Итхром.
Я возвращаюсь в кресло. Мое видение – это то же самое, что увидел Олли? Неужели наш Иммрал позволил мне поймать мысли Олли, когда мы с ним соприкоснулись? Я цепенею.
– Расскажите мне, – просит лорд Элленби.
– Не уверен, что у меня найдутся слова. Мне бы хотелось найти способ показать вам это, – отвечает Олли.
– Может, вот так получится? – говорю я, хотя чувствую себя слишком измученной, даже просто думая об этом.
Я протягиваю Олли руку.
– Просто доверься мне на этот раз, – говорю я брату.
Я просовываю одну руку под его локоть и собираюсь с силами перед очередным взрывом молний. По моему кивку Олли глубоко вздыхает, потом хватает коробку. Мне досталась лишь малая толика той боли, которую испытал он, но и этого достаточно. Я не задерживаюсь на образах, всплывающих в моем сознании. Вместо этого я передаю их наружу через плечо и руку, через кончики пальцев, и они превращаются в призраков, движущихся по деревянным панелям стен кабинета лорда Элленби.
Мы видим миллионы людей, одинаково одетых, марширующих под знаменем Мидраута. Все звуки затихают над страной, а потом и над всем миром. Единственный дозволенный шум – тот, которого невозможно избежать. Да и зачем людям голоса, если Мидраут сам говорит им, что́ нужно думать?
Образы на стене меняют очертания, когда коробка-головоломка сообщает нам с Олли о намерениях своего хозяина. На стене появляются величественные сооружения – Букингемский дворец, Эдинбургский замок, собор Святого Павла, – и они разваливаются, сменяясь гигантскими фабриками, где бездумно движутся рабочие, выполняя то единственное, что умеют. Инспайры рисуют детей, потом отрывают их от родителей, отправляют в тренировочные лагеря, где те учатся делать одну-единственную работу, которой им предстоит заниматься всю жизнь. Потом инспайры показывают нам множество лабораторных сосудов, и в каждом из них растет ребенок. Любовь вне закона в мире Мидраута. Она просто ни к чему. Она неэффективна.
Мы видим, как любого, кто выглядит или ведет себя необычно, вытаскивают из его дома. Некоторых вынуждают измениться, их души калечат идеей Мидраута о норме. Если их не удается сломать, их убивают. По улицам несутся алые потоки крови аутсайдеров.
Потом на стенах вспыхивают огромные костры. Книги, картины, музыкальные партитуры летят в них. Единственный вид искусства, нужный в мире Мидраута, – это его собственные скульптурные изображения, стоящие в суровых бездушных храмах и часовнях. Это все, что знает человечество.
Инспайры меняют цвета с красных и медных на холодные синие и зеленовато-голубые, и мы каким-то образом понимаем, что теперь видим Аннун. Здесь знакомый нам яркий и веселый ландшафт трансформировался в пустыню. Маленькие инспайры, застрявшие тут, грустно блуждают, не в состоянии найти хоть какого-то сновидца с остатками воображения, чтобы использовать его. Феи – Андраста, Мерлин, Нимуэ и все остальные – лежат разбитые и бездыханные, а потом рассыпаются в инспайров, из которых были созданы давным-давно. Потом в фокусе оказываются все сновидцы в этом унылом краю. В Аннуне ни у одного из них нет рта, просто гладкая кожа на том месте, где он должен быть. В Итхре им не позволено говорить; в Аннуне они и не могут этого делать.
Инспайры на стенах теперь расщепляются между Аннуном и Итхром. И образ Мидраута заполняет обе части: в Итхре – в виде статуй и портретов, в Аннуне – как бессмертная Фея. Единственная Фея. В Итхре реальный Мидраут купается в роскоши – старый, умирающий человек. Но когда он испускает последний вздох, жизнь в Итхре продолжается так, как он предписывал. Смертный лидер больше уже не нужен, поскольку единственный хозяин, единственная идея, знакомая всем, – это Мидраут. Только он один управляет Аннуном, а потому ему больше не требуется тело в Итхре. Так уж устроен человек: он подчиняется правилам, которые установлены тем, кто превратил себя в единого истинного бога.
Олли выпускает коробку, мы оба отшатываемся от нее. Инспайры на стенах рассыпаются.
Мы вчетвером сидим молча. У меня болит сердце от картины пустого величия Мидраута. Я не могу понять, как кому-то вообще могло захотеться такого серого, такого убогого будущего. Я думаю о мире, который люблю, который представляет собой мое единственное утешение и единственный источник радости, о том, как он сократился до такого же бездушного мирка, как тот, что прячется под Королевским арсеналом. Я думаю об Андрасте, моем ангеле-хранителе. Ее шрамы вскрылись, когда я в последний раз видела ее, и когда я впервые с ней встретилась, она страдала. Мне невыносима мысль о том, что обе мои матери стерты тем человеком, – человеком, который считает себя вправе мучить невинных.
Наконец Олли говорит:
– Но мы ведь вовремя это обнаружили, да? Вовремя для того, чтобы всё остановить? Я хочу сказать, в Итхре ведь это еще не началось, так?
– Ты счастливчик, если так думаешь, – говорит Самсон. – Ты разве не замечал еще того, что происходит? Я заметил.
Лорд Элленби кивает:
– Страх. Так всегда начинаются подобные вещи. Людей заставляют бояться друг друга. И это уже началось.
Мои поездки в школу – и пассажиры, которые отступают назад, чтобы не оказаться рядом со мной, – приобретают новое значение. Я другая , а значит, меня нужно бояться. И сколько времени пройдет до того, как меня вытащат из дома и убьют прямо на улице, потому что их новый хозяин как следует промыл им мозги?
– Но зачем он это делает? – взрываюсь я. – Я просто не понимаю зачем…
Я чувствую себя совсем, совершенно бесполезной.
– Вы ведь были рыцарем при нем, да, сэр? – говорит Самсон. – Как вам кажется, он всегда был таким?
Лорд Элленби мрачно обдумывает его слова.
– Не могу ответить. Он всегда был таким тихим, но при этом уверенным. Полагаю… Полагаю, это нечто вроде отравы, это опьяняет – понимание того, что ты можешь управлять чьим-то сознанием. Полагаю, он начал с малого – так сказать, испытывал границы своей силы. Потом, когда стало получаться, он подумал: «А что тут плохого?» – и увеличил усилия.
– Мало-помалу, шаг за шагом, – проворчал Самсон.
– Верно. И так до тех пор, пока ты не начинаешь верить, что обладаешь божественным правом приказывать всем все, что тебе вздумается.
Я ерзаю от неловкости. Еще до того, как я узнала, что обладаю Иммралом, я мечтала о том, чтобы люди возненавидели Олли.
– И можем ли мы всерьез его винить? – с унылой усмешкой говорит лорд Элленби. – Я и вспомнить не смогу, сколько раз я спорил с другими лордами и леди о протоколе или о том, чему мы должны учить наших сквайров. Это так утомительно – отстаивать свое мнение снова и снова. Иногда хочется, чтобы люди просто поверили, что ты знаешь, о чем говоришь.
– Но вы никогда бы не заставили  их делать то, чего вам хочется, если бы обладали Иммралом, сэр, – возражает Олли.
– Возможно, и нет, мистер Кинг, – отвечает лорд Элленби. – Но мне как-то раз показалось – я знаю, что именно лучше для всех, а потом выяснилось, что я ошибся. Наверное, если бы это произошло тогда, когда я был молод, я мог бы теперь иметь другие взгляды.
Я показываю на коробку-головоломку, невинно стоящую на столе лорда Элленби.
– Как вам кажется, зачем ему эта штука?
Лорд Элленби хмурится:
– Трудно сказать. Может, для него это просто способ оттачивать свое воображение. Но я бы удивился, если бы он не извлекал из этой вещи еще какую-то пользу.
– Ну и что нам теперь делать? – спрашивает Самсон.
– Прежде всего я извещу другие сообщества танов, – говорит лорд Элленби. – Потом мы подготовимся к ответной реакции. Мидраут придет в ярость из-за того, что вы украли эту штуку. Вы прорвались сквозь защиту, которую он считал непреодолимой для чужих. Он, возможно, пока еще не осознал, что вы двое обладаете Иммралом, но очень скоро он это поймет.
Лорд Элленби не продолжает свою мысль, но я чувствую страх, который волной охватывает меня всю, от пальцев на ногах до затылка. Коробка не просто рассказала нам, чего желает добиться Мидраут в будущем в Итхре и Аннуне, – она дала нам понять, что он собой представляет как человек и чего именно человеческого в нем нет. Он не из тех, кто станет делиться. Он желает всемогущества. Он вовсе не отнесется снисходительно к нашему с Олли существованию, и я могу с точностью вообразить, что он сделает.

34

Когда я просыпаюсь, головная боль от событий прошедшей ночи куда хуже прежнего; она даже сильнее, чем в ту ночь, когда я взлетала над Темзой. Я вообще не помню, как добралась до школы. Первое, что я осознала, – я сижу за своим столом на уроке биологии, а Лотти Мидраут хлопает меня по плечу и сочувственно говорит мне своим певучим голоском, чтобы я вытерла сгусток крови, что выполз из моего носа, как огромный красный слизняк.
И это самое милое из всего, что происходит со мной весь день. Много месяцев подряд люди обходили меня стороной в метро, но теперь отлив на море сменился приливом. В Аннуне мифические монстры, что обычно бродили по лондонским улицам, быстро уступили место кошмарам, не слишком отличным от моих: это люди, которые не следуют за толпой, которые не вписываются в нее. В Аннуне сновидцы бегут от них, но в Итхре они прикрывают свой страх ненавистью. Они таращатся на меня с открытой враждебностью, вместо того чтобы избегать моего взгляда. Я привыкла к тому, что люди отступают, когда я прохожу мимо них, но теперь кое-кто намеренно подходит поближе, зная, что нарушение моего личного пространства пугает меня. Зная, что, если я попытаюсь как-то сопротивляться, они смогут перейти к чему-то более вещественному.
К тому моменту, когда в конце дня звенит звонок, я уже на пределе в большей степени, чем когда-либо бывала в колледже Святого Стефана. Нападки Дженни были открытыми. А здесь все хитрее, коварнее. Отчаянно нуждаясь в воздухе, я решаю пойти домой пешком, так я, по крайней мере, смогу избежать тех, кто готов затеять драку. Когда я стою на крыльце перед входом в колледж Боско, натягивая на голову капюшон, Лотти и ее компания проскакивают мимо меня, направляясь по домам.
– Мальчики, не надо, пожалуйста, – говорит Лотти.
– Мы просто хотим поддержать отца нашего друга, – насмешливо отвечает кто-то из них.
– Это же всего лишь речь. Там будет ужасно скучно…
Мысль о том, что Мидраут спокойно обеспечивает себе поддержку, одурачивая щенков вроде приятелей Лотти, вызывает во мне ярость, какой я не испытывала уже давно. Придя домой, я заглядываю на его страницу в Интернете и вижу, что он на следующей неделе будет выступать на Трафальгарской площади. Ночью я говорю об этом Самсону, и тот кивает.
– Нам лучше быть наготове, может случиться всплеск кошмаров.
Самсон с ходу получил назад свой плащ капитана рыцарей и командира бедеверов. Я думала, что Эмори и Райф могут быть недовольны понижением в должности, но они искренне рады его возвращению. Он улыбается своим друзьям, он отдает приказы своему полку, он ободряет своих сквайров. Он именно такой, каким должен быть капитан рыцарей. Впрочем, иногда я замечаю, как он смотрит на огонь камина в рыцарском зале, и понимаю, что он, должно быть, думает о том, что видел в крепости Мидраута и в коробке-головоломке. Мне в такие моменты хочется сказать ему что-нибудь утешающее, но, несмотря на то, через что мы прошли вместе, это не кажется допустимым. Теперь, когда мы снова в Тинтагеле, я просто сквайр, а он – мой командир.
Сообщества танов по всей стране тоже бросили все свои силы на охоту за Мидраутом. Группа из Кардиффа обнаружила, что он перенес свою крепость из Королевского арсенала ближе к центру, в Музей мадам Тюссо. Музей восковых фигур, наверное, мог бы показаться странным выбором для военной базы, если не вспомнить, кто именно его выбрал. Гигантское помещение, набитое пустыми человеческими сосудами? Ряд за рядом стоящие молчаливые манекены, ожидающие приказа, чтобы ожить? Да, это действительно подходящее для Мидраута место. До меня доходили слухи, что рыцари из Йоркшира и Белфаста пытались проникнуть в эту новую цитадель, но все через несколько дней вернулись в свои замки без языков, глаз и ушей, а на груди у каждого были вырезаны слова «Плохо стараетесь», и вырезаны так глубоко, что аптекари просто не могли их залечить. Мидраут не допустил бы в свои ряды еще одного шпиона.
Возможно, именно ощущение бессилия заставило меня сделать то, что я сделала; я просто должна была совершить хоть что-то . Кто-то из рееви попросил меня передать какой-то пергамент на сторожевой пост по дороге в конюшни. Я уже стучала в дверь поста, когда обратила внимание на восковую печать, скреплявшую пергаментный рулончик. На печати красуется эмблема танов.
Я без слов передаю пергамент дежурному харкеру, тут же разворачиваюсь и бегом несусь обратно в замок, по галерее, мимо входа в рыцарский зал. Я стучу в дверь кабинета лорда Элленби и даже не дожидаюсь, пока он крикнет: «Войдите!»
– Сэр, – начинаю я, с трудом переводя дыхание, – та записка от моей мамы – та, из-за которой вы меня приняли в таны…
– А, ну да. – Он грустно улыбается. – Я частенько думаю, что было бы, если бы леди Андраста не передала мне ее.
– Сэр, печать на ней… Это была печать танов?
Лорд Элленби хмурится, потом открывает верхний ящик своего письменного стола и достает записку. Он внимательно изучает сломанную печать, и тут его глаза расширяются – он понимает.
– Нет, – говорит он. – Она не воспользовалась печатью. Но посмотри – она что-то спрятала под воском.
Он протягивает мне письмо, и я не позволяю себе задержать взгляд на мамином почерке. Печать сначала выглядит пустой, гладкой, но потом я вижу это. Крошечный кусочек ткани погружен глубоко в воск, он почти не заметен. Я ногтем выковыриваю лоскуток.
– Ты думаешь, Уна оставила это здесь для нас? – спрашивает лорд Элленби.
– Для меня, – отвечаю я, поворачивая лоскуток к окну, к свету.
– Почему?
– Потому что это кусочек занавески из моей спальни тех времен, когда я родилась.
– Ты уверена?
– У нас дома есть фотография: папа держит меня и Олли, когда мы еще младенцы. И держит он нас перед окном, и на занавеске вот этот рисунок.
– Ладно, – говорит лорд Элленби, – тогда чего ты ждешь? Иди. Забирай Олли, и идите домой.

Мы держим путь к нашему дому в Аннуне совсем в другом настроении, чем в прошлый раз, когда вдвоем покинули Тинтагель. Тогда мы думали, что нам предстоит нечто вроде миссии камикадзе, спасение Самсона. На этот раз нас ждет разгадка маминой тайны.
Пока мы едем, я рассказываю Олли о записке, оставленной мамой лорду Элленби: «Сделай так, чтобы моя малышка прошла Испытание». На лице Олли отражаются очень странные чувства. Недоверие, растерянность, боль и… ну да, это зависть, но не такая, чтобы вызвать во мне самодовольство. Я внезапно осознаю, что это та самая зависть, которую я сама долгое время испытывала к Олли. Это некое мелочное недовольство; такое, что произрастает из самого корня вашей души и, словно плющ, ползет вверх, пока не становится трудно понять, каков ты на самом деле, подо всем этим. И только в последние недели я начала делать попытки вырваться из этой путаницы, найти ту Ферн, которая не предполагает автоматически самое худшее в других, которая не всегда готова стать жертвой.
– Я уверена, она и для тебя оставила что-то, – говорю я Олли, – вот только Андраста решила, что нет нужды это использовать, так ведь? Ты всегда был предназначен для рыцарства.
– Не важно, – пожимает плечами Олли. Но при этом не смотрит мне в глаза. – Давай надеяться, что она оставила тебе кое-что существенное.
Мы быстро проехали через один или два парка, потом проскочили Стратфорд, и вот мы уже стоим перед входной дверью нашего дома. К моему немалому разочарованию, дом точно такой же, как в Итхре. Когда мы открываем дверь, внутри также все такое, каким я помню, вплоть до недоеденного тоста, который я этим утром оставила рядом с раковиной. Мы сразу направляемся в мою спальню – мы с Олли делили эту комнату, когда были маленькими. Но теперь она идентична именно моей спальне, на ковре валяются груды брошенной одежды и рисовальные принадлежности.
– Ладно, с чего начнем поиск? – спрашивает Олли, смахивая со стола один из моих рисунков.
Я пожимаю плечами:
– Этот кусочек – от занавески, так что…
Я смотрю на шторы, надеясь, что на них вдруг окажется вышитое послание. Например, нам бы пригодилось нечто вроде такого: «Подробное руководство по уничтожению Себастьяна Мидраута». Но на окнах висят занавески, которые я сама выбрала восемь лет назад, когда Олли перебрался вниз и спальня осталась мне одной.
– Как ты думаешь, нам нужно что-то сделать с тканью? – говорит Олли. – Ты можешь поменять занавески на те, что тут были прежде?
– Возможно.
Но как только я прикасаюсь к ткани, я понимаю, что обречена на поражение. Инспайры совершенно не желают меняться, точно так же как это было в цитадели Мидраута. Они были настолько порабощены Иммралом Мидраута, что просто не знали другого способа существования. И я вдруг понимаю, почему это так здесь.
– Мы просто идиоты.
– Говори за себя, – огрызается Олли.
– Инспайры реагируют на наш Иммрал. Это значит, что здесь все такое, каким мы это помним. Мы подавили здешних инспайров, воспоминания мамы и папы просто не могут прорваться.
– Так тебе кажется, что мамина версия скрыта под нашей?
– Да, только нам нужно найти способ преодолеть нашу собственную силу.
Олли прижимает ладони к стене, пытаясь уловить, прячут ли инспайры внутри ее какие-то другие воспоминания. Он хмурится, ощупывая бумажные обои в разных местах, постепенно выходит из моей спальни на лестничную площадку. Потом, не открывая глаз, протягивает одну руку ко мне и говорит:
– Проверь, что ты можешь сделать вот с этим.
Я беру его за руку – и мгновенно на меня обрушивается… нет, это не воспоминания мамы, это то, чему были свидетелями инспайры. Папа бегает по комнатам, зовя маму. Папа целует ту версию мамы, что существует во сне, – перед тем как она рассыпается в прах в его руках. Снова и снова папа садится в постели и видит маму умершей – трясет ее, умоляет, прижимается к ее телу. Так это снится папе. Меня обжигает жалостью. Он действительно боготворил ее.
Потом картина меняется. Это уже не сны папы. Мама взбегает по лестнице, входит в мою комнату. Она что-то прикалывает к стенам в коридоре и выглядывает в окна, словно боясь, что кто-то ее преследует. Да, это именно то, что мне нужно. Я кладу свободную руку на стену и, крепко зажмурившись, пытаюсь оттолкнуть все то, что знаю о доме. По сути, я стараюсь обойти собственный мозг. Я направляю инспайров, текущих от руки Олли, себе в грудь, в свое сердце, и в другую сторону, заставляя их пульсировать в потускневших обоях. Весь дом скрипит, трансформируясь в прежнюю версию самого себя, в ту, которой не было видно уже пятнадцать лет.
Когда я открываю глаза, дом изменился. Обои глубокого цвета морской волны, они разрисованы ярко-розовыми колибри. Мы стоим не на ковре, а на дубовом полу. Мебель уставлена разными безделушками. Стены увешаны рисунками и записками.
– Как ты думаешь, мама была накопительницей? – шепчу я.
Что-то в этом месте вызывает ощущение, будто мы вторглись на чужую территорию, и это заставляет меня понизить голос.
– Если и так, у нее был хороший вкус, – отвечает Олли, беря одну из вещиц. – Посмотри.
Он передает мне старинную шкатулку. В ней лежат серебряные ложки, на ручке каждой вырезана крошечная русалка. Я переворачиваю ложки. На обратной стороне вырезаны буквы.

Но Артегалл все равно так близко,
С ярким Крайзором в безжалостной руке.

– Что это значит? – бормочу я.
– Понятия не имею, – откликается Олли.
В рисунках и записках, приколотых к стенам, смысла больше. Некоторые из них – карты Аннуна. И Тинтагель там отмечен. Другие места обведены красным, среди них – театр «Глобус».
– Она знала, где Мидраут собирается установить календы, – говорю я, показывая на красные кружочки.
– Да, похоже на то, – соглашается Олли. – Смотри, здесь Альберт-холл, Музей наук, множество университетских зданий. Это все места, которые пробуждают воображение, ведь так?
Мы следуем за приколотыми к стене записками в мою спальню. Странно, что здесь нет кровати и не видно груды моей одежды, красок и рисунков. Большой стол стоит сбоку от окна, а не прямо под окном. На нем красуются чаши и вазы, в каждой из них – орхидея, любимый цветок мамы. Я сдвигаю вазы в сторону, чтобы осмотреть занавеску – ту самую, что украшала комнату тогда, когда родились мы с Олли. Так и есть, один уголок оторван. Я достаю из кармана лоскуток, извлеченный из восковой печати, и прикладываю к занавеске. Подходит.
– Смотри, – говорит Олли и показывает мне палочку красного воска, коробку спичек, несколько ручек и стопку бумаги в одном из ящиков стола.
– Зачем бы ей прятать все в коридоре и при этом оставлять все на виду здесь? – пытаюсь понять я.
– Здесь что-то  есть, – говорит Олли. – Я чувствую, только увидеть никак не могу.
– Значит, оно спрятано за чем-то другим, – говорю я. – Проверь стены, а я проверю пол и потолок, хорошо?
Мы методично осматриваем комнату. Олли простукивает стены через равные промежутки, а я ползаю по комнате на коленках, изучая доски пола. Ну же, мама! Ты нам нужна! 
– Да! – вскрикивает Олли.
И в то же самое мгновение я восклицаю:
– Ага!
Пока Олли отрывает обои в нужном месте, я пытаюсь поднять не прибитую доску пола.
– Есть что-то? – спрашиваю я.
И, ожидая ответа, продолжаю сражение с доской. Ответа нет, и я оглядываюсь. Олли смотрит в дыру в стене – это потайная полка, куда глубже, чем позволила бы толщина штукатурки. Олли смотрит на меня:
– Пусто. А у тебя?
Я наконец побеждаю доску пола.
– Видишь, я не просто симпатичное личико, – усмехаюсь я.
Олли подходит, и мы смотрим в углубление в полу – там стоят две коробки, обе битком набитые бумагами, исписанными аккуратным, остроконечным маминым почерком.

35

Обратная дорога в Тинтагель кажется нам бесконечной. Я чрезвычайно остро ощущаю мамины бумаги, лежащие в седельных сумках на боках Лэм, сумки мягко касаются моих лодыжек. Лорд Элленби сияет, когда видит нашу находку, и сам тут же с жадностью перелистывает бумаги, прежде чем вернуть их нам.
Несколько следующих ночей мы систематически изучаем мамины записи, между тренировками. Иногда к нам присоединяются несколько рееви, по приказу лорда Элленби, и еще Феба и Рамеш часто задерживаются допоздна, чтобы помочь Олли, а мы с Самсоном читаем подряд нашу часть, – хотя, вообще-то, мы с братом никого не просили о помощи. Их присутствие раздражает меня так же, как сначала раздражали рееви. Я почему-то уверена, что маме не понравилось бы, что ее записки читают совершенно посторонние люди. Все это – чисто семейное дело. Но внимательность Фебы и энергия Рамеша быстро становятся бесценными для поддержания нашего духа, потому что очень скоро мы понимаем, что мама не говорит здесь о Мидрауте больше, чем уже говорила танам пятнадцать лет назад.
Но от этого ее записки не становятся менее захватывающими.
Здесь много исследований о короле Артуре, и все они куда более подробные, чем те основы, которым нас учили на уроках. Я погружаюсь в истории о легендарных мечах и о том, как Гвиневра и Ланселот действовали вместе, чтобы подавить короля Артура, когда он пытался уничтожить Аннун, точно так же как сейчас пытается Мидраут. Но мама, к сожалению, не смогла узнать достаточно много о том, как конкретно они его свалили. Она просто касается этой темы, рассказывая о поисках святого Грааля.
Самсон находит целую стопку листов с записками о морриганах и задерживается надолго после своей смены, чтобы дочитать их.
– Ваша мама была потрясающе умна, вы ведь это знаете, да? – говорит он, закончив чтение. И показывает нам лист, покрытый диаграммами. – Я не так уж глуп, но я годами изучал то, как можно извлечь пользу из морриганов, а она просто изложила одну из моих лучших теорий в одном-единственном абзаце.
– А что у тебя за теория? – спрашивает Феба, отрываясь от своей стопки листов.
– Ох, я всегда пытался понять, можно ли с помощью морриганов извлечь нечто большее, чем просто плохие воспоминания.
– О чем это ты? – спрашивает Рамеш.
– Ну, мы используем морриганов, чтобы изгнать специфические воспоминания и эмоции, которые обладают отравляющей силой. Но если мы можем делать это, то разве мы не могли бы просто удалить полностью чувство ненависти к себе?
– Действительно хорошая идея, – тихо говорит Олли.
– Вот и нет, – возражает Самсон, перебирая мамины записи. – Вот здесь говорится, что она изучала это и считает слишком опасным. «Мои исследования лишь подтвердили, что страх – коренная составляющая любого нормального существа, не просто необходимая, но благотворная для уравновешенного ума». –  Самсон смотрит на нас. – Понимаете? Мне бы самому до этого додуматься, но… ну да, иногда простое решение выглядит таким соблазнительным, правда?
– Но слишком сильный страх заставляет нас каменеть, даже более того, мы уже не люди, – возражаю я.
Олли бросает на меня быстрый взгляд.
– Это ты сама додумалась? – восхищенно спрашивает Самсон.
– Нет, – уклончиво отвечаю я, – об этом мама тоже писала.
– Я же говорю, потрясающе умна.
Но умна или нет, а мне невольно хочется, чтобы мама сосредоточила свои усилия не столько на морриганах, сколько на том, кто все-таки убил ее друзей. Особенно несколько дней спустя, когда, уходя из школы, я слышу, как Лотти снова говорит своим дружкам, уже более настойчиво, чтобы они не ходили этим вечером на выступление ее отца. Они неохотно соглашаются, но меня убедить не так просто. Я хочу увидеть Мидраута во плоти. Я хочу иметь возможность схватить его поклонников за плечи и трясти, пока они не поймут, что именно он с ними делает.
Подходя к Трафальгарской площади, я попадаю в поток людей, которые толкаются, подыскивая местечко получше. Событие было озаглавлено так: «Ваши будущие вожди: живые, честные и во плоти!» Но ясно, что нет абсолютно ничего честного в нескольких первых политиках, заставляющих толпу скучать своими рассуждениями об образовании и уравновешенном бюджете и о том, что они совершенно такие же , как мы, потому что ходят в супермаркеты. Я уже готова сдаться и отправиться домой, когда экран за самодельными подмостками мигает, сообщая о следующем ораторе. На нем появляется черный круг, в нем на белом фоне буква «V». В последний раз я видела этот символ на крепости Себастьяна Мидраута в Аннуне.
Толпа оживляется. Люди в черно-белой одежде стараются пробиться поближе к подмосткам, и меня невольно увлекает вслед за ними. Я стараюсь выбраться обратно, но меня лишь проталкивают глубже в толпу, и я наконец оказываюсь прямо перед помостом. Толпа бурлит, но сразу затихает, когда на возвышение поднимается Мидраут и отодвигает в сторону микрофон.
Он высок ростом, с седеющими волосами, со скульптурным лицом. Движения у него плавные, но точные. Фиолетовые глаза осматривают толпу, и его взгляд напоминает луч маяка. Я ощущаю общее легкое шевеление, когда каждый, и даже я сама, выпрямляется в надежде, что его глаза остановятся на нем.
Он не ждет аплодисментов, и их нет. Вместо этого люди вокруг меня поднимают к губам сжатые кулаки, ногтями наружу. Знак уважения. Знак того, что они принадлежат ему и будут слушать только его.
А потом происходит нечто невероятно странное. Мидраут начинает говорить, и все его слова зачаровывают . Но я не могу в точности сказать, о чем именно он говорит. Что-то о важности держаться вместе, о необходимости противостоять миру единым фронтом. Он аккуратно, но точно жестикулирует, протягивая вперед руки, когда его речь доходит до высшей точки. И каждый раз, когда он это делает, я ощущаю всей грудью, что он словно впихивает в меня семена согласия, а к концу выступления из них уже вырастает целый лес, и каждая веточка тянется к Мидрауту. Я ловлю себя на том, что киваю разинув рот. И только когда он умолкает, часть этой силы гаснет. Я чувствую себя глупо из-за того, что оказалась втянутой в это. Впрочем, я одна. Все лица вокруг, даже тех людей, которые пришли не из-за Мидраута, пылают от адреналина, щеки у всех раскраснелись новой страстью ко всему, во что верит Мидраут, хотя я могу поспорить, что ни один человек в толпе не смог бы припомнить ни единого предложения из сказанного. Иммрал Мидраута – из тех, что имеют силу в Итхре так же, как в Аннуне, – это подлинный, целостный Иммрал. Такой стала бы и я, если бы мы с Олли не поделили все пополам.
Гул в толпе поначалу кажется неопределенным. Но он плывет от человека к человеку, все дальше, дальше, и я наконец разбираю слова.
– Один голос , – шепчет толпа. – Один голос. Один голос. Один голос .
Голос Мидраута. Они отказываются от собственных голосов, от своих собственных мыслей, и чувств, и взглядов.
Эта декламация не набирает громкость, но такое множество людей повторяет одно и то же, что это становится куда более зловещим, чем любое шумное ликование. Толпа начинает двигаться как единое существо, выходит с Трафальгарской площади на улицы, что ведут к Вестминстеру и зданию парламента. Мидраут наблюдает за людьми, на его лице блуждает сдержанная улыбка, но он не идет со всеми. Я тоже стою на месте, пока толпа плывет мимо меня. Я смотрю на Мидраута, пока он наконец не замечает меня. А я медленно, вопреки собственным намерениям, спускаю с головы капюшон. Я хочу, чтобы он знал: не всеми он может манипулировать. Пока еще не всеми.
Выражение его лица не меняется. Точнее, с его лица исчезают все эмоции. И именно поэтому я понимаю, что он видел меня в ту ночь в Аннуне и узнал сейчас. Он знает, что я одна из тех, кто украл его коробку-головоломку.
Мы долго еще смотрим друг на друга. Я уже не ощущаю толпы вокруг себя. Но только тогда, когда уголки рта Мидраута едва заметно поднимаются – понимающая улыбка, – я соображаю почему. Его молчаливая толпа застыла. Я окружена людьми. Меня пробирает холодом, но я не уверена, то ли это от погоды, то ли это волна ненависти, направленной на меня. Я стараюсь смотреть поверх голов, но я в самом центре площади, а она со всех сторон заполнена людьми, преданными Мидрауту. И здесь нет кинокамер, которые запечатлели бы то, что вот-вот произойдет.
Люди начинают смыкаться вокруг меня. Их взгляды изучают меня, мои ожоги и мои глаза. Сначала они ко мне не прикасаются. Им это физически неприятно. Но страх, желание уничтожить чужака в своих рядах слишком сильны. Одна рука хватает меня, потом еще одна и еще… С меня срывают куртку, я остаюсь в школьной форме. Мне видно, как за спинами людей Мидраут спускается с помоста. Он больше не наблюдает. Он доверяет своим людям.
Я кричу, надеясь воспользоваться молчанием последователей Мидраута к своей выгоде. Если я буду кричать достаточно громко, то, может быть, кто-нибудь за пределами площади услышит меня и пришлет помощь. Я уже ползу между чьими-то ногами, брыкаясь, кусая любого, кто пытается остановить меня. Мои руки в грязи, школьные брюки испорчены вконец. Кто-то сдергивает с меня одну туфлю.
– А ну, разойдись! – раздается вдруг чей-то крик.
Приближаются громкие шаги. Один из полисменов пробивается сквозь толпу и чуть не спотыкается об меня. Потом он и его товарищи поднимают меня и прячут за своими спинами, образуя кольцо, пока они выбираются из толпы.
Поскольку меня теперь нет рядом и сосредоточить свою ненависть не на ком, люди снова начинают декламировать: «Один голос» – и один за другим покидают площадь.
– Укройте ее одеялом, – слышу я знакомый голос. – И бога ради, арестуйте кого-нибудь!
– Так не получится, мэм, – говорит один из офицеров, но все же отходит.
Хелен Корди, член парламента, которая навещала меня после того костра, поворачивает меня лицом к себе.
– О боже. Ферн, да? Ферн Кинг? Как тебя угораздило вляпаться в такое?
Я не в силах ответить ей. У меня стучат зубы. Она обнимает меня.
– Похоже, тебе не повезло, юная леди, да?
– Это он н-натравливает всех на людей вроде меня, – бормочу я. – Он опасен. Он очень, очень опасен.
Хелен смотрит на меня прямо и открыто:
– Поверь, Ферн, – я точно  знаю, что представляет собой этот человек и чего он хочет.
Она растирает мои руки, как это делают люди с замерзшими детьми.
– Мне позвонить твоему отцу, чтобы он тебя забрал? Как ты думаешь, следует подать заявление в полицию?
Стоящие неподалеку офицеры переглядываются. Я вижу, как один из них прижимает к губам кулак, ногтями наружу. Он делает это почти бессознательно, но жест настолько специфический, что его значение понятно. Это полиция Мидраута.
– Вообще-то, мэм, – говорит другой, – мы можем принять от юной леди заявление, но… но с ней ведь ничего не случилось, так? Вреда ей не причинили.
Хелен Корди буквально шипит от негодования.
– Да все в порядке, – говорю ей я. – Я к такому привыкла.
Я стараюсь, чтобы в голосе звучала горечь. Пусть она думает, будто я живучая. Наконец она соглашается отпустить меня, но настаивает на том, чтобы ее водитель отвез меня домой. Не желая подвергать себя риску снова столкнуться с бандой Мидраута, я не возражаю. Она отводит меня к машине, стоящей в нескольких кварталах.
– Но что ты вообще  тут делала? – спрашивает она.
– Я как-то с этим связана, – отвечаю я. – Не знаю как. И я хотела, чтобы он меня увидел.
Хелен смеется:
– Да. Себастьян умеет влиять на людей.
Прежде чем я успеваю возразить и сказать, что она сильно в этом ошибается, она продолжает:
– Но теперь ты знаешь, что ты ему не по душе, да? Будь осторожна, Ферн. Твоим родителям вряд ли хочется, чтобы с тобой что-то случилось.
О… Значит, она все-таки недостаточно хорошо меня помнит, забыла, что у меня остался только папа.
– А вы зачем туда пришли, можно спросить, мисс Корди?
– Там выступал один из моих коллег, и, когда он закончил, я решила, что послушаю и остальных. Так лучше всего можно оценить своих противников, разве нет?
Шофер Хелен открывает передо мной дверцу машины, ее помощник залезает внутрь после меня и уже звонит моему папе, сообщая, что мы едем. В машине все обтянуто бежевой кожей; она немного липкая на ощупь и как-то странно поскрипывает. Хелен поднимает руку, когда машина задом выезжает на дорогу. Я смотрю в заднее окно, как Хелен снова сосредоточивается на удаляющейся армии Мидраута, но выражение ее лица понять невозможно.

36

Хотя дрожь в теле утихла к тому времени, когда я добралась до дома, я невольно продолжаю думать о том, что могло произойти, не окажись поблизости Хелен Корди. Я не сомневаюсь – те люди убили бы меня. Это похоже на тот давний костер: две разные группы людей, но обеим хочется уничтожить того, кто выделяется.
Олли уже дома. Я взбегаю по лестнице наверх, а он появляется из ванной комнаты, промокая рассеченную губу.
– Что случилось? – спрашивает он.
Но я слишком раздавлена, чтобы ответить. Я понимаю – несправедливо игнорировать вот так брата, у него, похоже, тоже случились неприятности по дороге домой из школы, – но я не в силах, только не сегодня. Я прячусь в своей комнате и не спускаюсь к ужину. Вместо этого я вновь переживаю ужас, охвативший меня в той схватке на Трафальгарской площади, и лелею его до тех пор, пока он не перерождается в ярость. И когда приходит пора отправляться в Аннун, я не иду в рыцарский зал к началу уроков. Я спешу к конюшням и вскакиваю на спину Лэм. У подъемного моста харкеры и рееви спрашивают, куда я отправляюсь, но я только смотрю на них, и они опускают мост. Они, видимо, предполагают, что меня отправили куда-то с очередным заданием, а лорд Элленби просто забыл их предупредить.
Я в Аннуне. Теперь мне нужно куда-то ехать.
Гнев на Мидраута и его поклонников, а также на тех полицейских питает меня, когда я поворачиваю на восток. Случившееся днем лишь подчеркнуло то, что я уже знала. Мидраут, возможно, и воспитывает бандитов, но они во множестве существовали и до того, как он начал набирать силу.
Воспоминание о костре оживает: пауза перед тем, как вспыхивает пламя; мгновение запредельной боли, когда оно охватило мое лицо; выражение лица Дженни – отчасти потрясение, отчасти жажда, – когда она осознает, что все вышло из-под контроля. Все то унижение, которое я с таким трудом пыталась преодолеть весь год, захлестывает меня. Справедливости нет. Вообще. Ее не было в день того костра, ее не было сегодня, и ее не будет впредь. Может, у меня и есть эта невероятная сила, но я все равно остаюсь отверженной, мне постоянно угрожают. И что толку в моем Иммрале, если я не могу даже себя защитить с его помощью?
И тут вдруг я точно осознаю, к чему меня ведут.
Я сама должна создать немного справедливости.
Когда я добираюсь до белого коттеджа, то, что я собираюсь сделать, становится неизбежным. Голова у меня словно ватой набита. Я никогда не бывала внутри этого дома, лишь видела, как из него выходит Олли. А она всегда его провожала, жеманно помахивая рукой. Я смотрю на дорогу, потом на парк напротив. Большая черная собака удирает от стайки злобных белок, каждая из них в чьем-то кошмаре покрыта синей гравировкой, – но в остальном я совершенно одна.
Я поднимаюсь по ступенькам к входной двери. Дверь заперта, но это не проблема – одним движением моей мысли замок открывается, и я вхожу. На первом этаже дома холодно и сыро. Но наверху воздух меняется. Я поднимаюсь на самый верхний этаж. Когда я прикладываю ладонь к двери комнаты на чердаке, я чувствую, что за ней кто-то есть.
Дженни лежит в постели, она в пижаме, одеяло натянуто до груди. Она неподвижно смотрит в потолок. Я уже на полпути вниз по лестнице, когда наконец останавливаю себя. Почему я бегу? Здесь Дженни для меня не опасна. В Аннуне сила на моей стороне.
Медленно, уверенная, что в любой момент Дженни может пошевелиться, я возвращаюсь в ее спальню. Но она не двигается, даже когда я машу ладонью перед ее лицом. Она из тех, кто пришел в этот мир невероятных возможностей, но только и может вообразить, что лежащей себя в кровати, точно так же как должно быть в реальном мире.
Вызвать огонь легко. Чтобы поддерживать его горение, требуется немножко больше усилий. Тупая боль в моем затылке нарастает вместе с пламенем. Я подхожу ближе к своей мучительнице, держа огонь прямо над своей ладонью. Но взгляд Дженни остается сосредоточенным на потолке, она не замечает меня. Она не осознает того, насколько она беззащитна. Прямо сейчас я – ее кукловод, ее ад, ее бог.
Огонь плывет над ее грудью, прямо над открытыми ключицами. Следующий шаг должен быть посложнее. Я никогда не делала такого прежде, по крайней мере сознательно. Сновидцы часто сами выбирают, что им видеть, слышать и чувствовать в Аннуне, пусть даже и делают это неосознанно. Из того, что Мидраут делал со сновидцами, я поняла, что способна преодолеть это. Вопрос в том, как именно.
Я осторожно кладу ладони на виски Дженни и смотрю в ее глупые злобные глаза. В моих пальцах вибрируют инспайры. Во рту появляется какой-то вкус – нечто вроде прокисшего молока и нечищеных зубов. Это вкус воображения Дженни. Он медленно течет по моим рукам. Нет, спасибо, этому лучше вернуться туда, откуда оно взялось. Собрав всю силу воли, я сосредоточиваюсь на сознании Дженни и проталкиваю  ее кислые мысли обратно, а вслед посылаю свои собственные. Они, потрескивая, вырываются из моей головы, льются по рукам, заполняют пальцы – но не могут сделать последний прыжок. Мозг Дженни сопротивляется, он не в состоянии принять то, что лежит за пределами ее узкого взгляда на мир. Я снова толкаю, на этот раз добавляя боль. Я думаю о созданном мной пламени, оставляю его пока в своем воображении, сосредоточиваясь на том, чтобы прорваться в сознание Дженни. Это последний барьер, борьба наконец прекращается.
Огонь бежит вниз. Он заливает грудь Дженни, как ртуть. Сначала она не реагирует. Потом моргает, словно просыпаясь. Она не пытается избежать огня. Она просто открывает рот и кричит. Я отскакиваю назад, на другую сторону комнаты. Огонь облизывает ее шею, принимается за волосы. Но крик пугает меня. Он монотонен, в нем нет страха, одна только чистая боль. Я никогда не слышала ничего подобного.
Я вдруг ужасаюсь тому, что сделала. Это не правосудие и не божественное воздаяние. Я не преподаю Дженни урок, я просто мучаю ее.
– Прости! Прости!
Я уже снова пересекла комнату, мои ладони опять лежат на висках Дженни. Из-за паники мне трудно организовать мысли так, чтобы выдернуть из ее головы кошмар. Я должна успокоить собственное сознание, несмотря на то что ужасный вой боли продолжается. Наконец я блокирую шум на некоторое время, его достаточно, чтобы извлечь кошмар, это похоже на высасывание яда из змеиного укуса. Пламя понемногу затихает, потом гаснет. И крик тут же прекращается.
Я отхожу от кровати, тащусь прочь от Дженни, от места своего преступления. Краем глаза я замечаю, как что-то движется в мансардном окне. Я вздрагиваю, меня снова накрывает волна адреналина. Это что, кошмар? Какой-то сновидец? Кто-то смотрит на нас, на меня. Прямо на меня, и это не кошмар и не сновидец. Это нечто куда худшее – это рыцарь.

37

Потрясение на лице Рамеша говорит мне о том, что он все видел. В одно мгновение я растворяю стекло и выскакиваю из окна, чтобы поймать его. Схватив Рамеша за лодыжку, я тащу его к земле. Мы падаем на мокрую клумбу.
– Я могу… – начинаю я, но умолкаю.
Как я могу объяснить то, что только что сделала?
– Ты жгла…
У Рамеша тоже нет слов.
Он вырывается и бежит в сторону Тинтагеля.
– Подожди! – кричу я, но он не останавливается.
Он всегда побеждал меня в беге. Мне его не догнать. Я тянусь к боли в своем затылке и бросаю ее в его сторону.
Рамеш застывает на полушаге.
– Прошу, позволь мне объяснить.
– Отпусти меня, – бормочет он сквозь стиснутые зубы.
Я отпускаю его, и Рамеш пошатывается, возвращая себе власть над собственным телом. Он не смотрит мне в глаза, и я со странным, но приятным чувством понимаю вдруг, что он меня боится. Мы оба теперь знаем, что я могу сделать с ним что угодно, не позволяя донести на меня. Я могу заставить его забыть. Я могу мучить его, пока он не согласится. Я могу заставить его покончить с собой.
Но я отступаю от него. Это головная боль, она кого угодно собьет с толку.
– Прости, что мне пришлось так поступить, Рамеш. Но если ты поймешь…
– Она издевалась над тобой, – говорит Рамеш.
Я таращусь на него во все глаза:
– Откуда ты знаешь?
– Не так уж трудно вычислить. Она издевалась над тобой, ты ответила тем же. Мы все через это прошли. Мы все воображали, как отомстим. Но только ты  сделала это. А это уже нехорошо.
– Ты просто не знаешь, что она со мной сотворила.
– Мне плевать! – Лицо Рамеша искажается, он смахивает слезы. – Что бы она ни сделала , это не позволяет тебе мучить ее. Мы, рыцари, так не поступаем.
Его слова бьют меня куда сильнее, чем любое из оскорблений Олли. Мы, рыцари.  Он считает меня таким же рыцарем, как он сам. И как будто все сомнения, которые были у меня насчет меня самой, разом встают передо мной, требуя, чтобы я перестала от них прятаться. Я же знала со дня Испытания, знала в глубине души, что моя неспособность – нет, мое нежелание  – простить и есть то, что тянет меня назад. Олли обвинял меня в том, что я сама хочу, чтобы надо мной издевались, и в это мгновение я осознаю, что он прав.
По правде говоря, я действительно никогда не хотела избавиться от этой части себя самой. Без нее – что я, если не нечто жалкое и сломленное?
– Пожалуйста, – говорю я. – Я не могу допустить, чтобы меня выгнали. Мне нужно все это.
Рамеш молчит целую вечность. Потом наконец говорит:
– Ладно.
И это все. Он уходит.
– Ты… ты не расскажешь?
Я бегу за ним. Он не отвечает, но и не пытается отдалиться от меня. Он идет со мной в Тинтагель, а там уже тревожно ожидают Феба и Рейчел.
– Вы в порядке? – спрашивает Рейчел скорее Рамеша, чем меня.
– В порядке, – говорит он. – Ферн просто нужно было глотнуть свежего воздуха.
Рейчел улыбается мне:
– Один из харкеров у моста подумал, что ты как будто не в себе, и сообщил мне. А Феба решила отправить за тобой Рамеша.
Я киваю Фебе, молясь о том, чтобы у нее не возникло подозрений из-за необычной молчаливости Рамеша и она не стала бы глубже вникать в мою выходку.

Когда приближается Остара и наши тренировки усиливаются, я иногда ловлю на себе взгляд Рамеша и чувствую, что он сомневается, правильное ли решение он принял. В Итхре я наяву воображаю, как наступит ночь и меня встретит лорд Элленби, а за его спиной будет маячить Рамеш. И мне сообщат, что я опозорила рыцарей, отведут к морриганам и вернут в Итхр опустошенной, лишенной воспоминаний.
Но каждую ночь оказывается, что я ошибалась. Рамеш не выдает меня, а я прилагаю все усилия к тому, чтобы убедить его: у него уже нет причин поступить так.
– Почему ты позволяешь мне побеждать? – как-то раз спрашивает меня Рамеш во время тренировки с оружием.
– Я не позволяю, – беспечно отвечаю я, намеренно медленно уклоняясь от его удара.
Рамеш хлопает копьем по моей ноге и отскакивает назад, хмурясь.
– Наверное, дело в тренировках Иммрала, – говорю я. – Я из-за них какая-то сонная во время реальных упражнений.
Мы начинаем снова, и я кое-как парирую его удары своим ятаганом, пока наконец к нам не подходит учитель, чтобы дать мне несколько подсказок.
– Ферн, ты ведь знаешь, что тебе незачем так делать? – тихо спрашивает Рамеш, когда учитель отходит. – Если ты беспокоишься из-за того, что я кому-то проболтаюсь, так этого не будет.
– Я не беспокоюсь, – вру я.
Дело не в том, что я беспокоюсь, как бы он не проболтался кому-нибудь ; мой страх куда более конкретен. Я страшусь того, что Рамеш намерен рассказать обо всем лорду Элленби или, что еще хуже, моему брату.
– Хорошо, потому что, если ты будешь так плохо со мной сражаться, мне, пожалуй, придется  им рассказать, просто чтобы тебя выгнали.
– Что? Почему?
– Ну, ты теперь представляешь опасность для всех, разве нет?
Я поворачиваю ятаган так, что копье Рамеша летит на землю. Он победоносно усмехается:
– Я так и знал.
Задыхаясь, я поднимаю копье и возвращаю ему. Я просто не знаю, как со всем этим разобраться. Я не слишком умею вести такие игры: удерживать Рамеша на своей стороне так, чтобы он не замечал, что я его удерживаю. А он, словно позаимствовав у Олли способность читать мои мысли, легонько хлопает меня по руке.
– Друзья не лгут друзьям, Ферн. Давай объясни, с чего это ты вдруг стала со мной такой милой?
– Я всегда милая.
Он отвечает только взглядом.
– Ладно-ладно, я боюсь, что ты собираешься рассказать обо всем лорду Элленби.
– Даже если бы я и рассказал – чего я не делал, кстати, – ты что, действительно думаешь, что он тебя выгонит из танов, когда у тебя есть Иммрал?
Мысль о том, что лорд Элленби может нуждаться во мне, ни разу не приходила мне в голову, хотя вроде и должна бы. Я была настолько озабочена тем фактом, что он поначалу вообще не хотел брать меня в таны, что и не задумывалась о том, что моя сила могла изменить его мнение.
– Но… он бы должен меня выгнать, – говорю я.
Рамеш пожимает плечами:
– Может, и так, не знаю. Я просто говорю, что я на его месте, скорее всего, слегка изменил бы ради тебя свои принципы. Ладно, давай продолжим, только теперь дерись по-настоящему. Я хочу как следует учиться.
Мы опять начинаем кружить друг возле друга.
– И это единственная причина, по которой ты промолчал? – спрашиваю я, взлетая в воздух, чтобы напасть на него сверху.
– Чтобы тебя не выгнали? Ну да. – Рамеш сердито перепрыгивает через мой ятаган. – Но не из-за твоей силы.
– А из-за чего тогда?
Я бросаюсь вперед, чтобы дотянуться до его лодыжки.
– Из-за того, что мы друзья.
Я с глухим стуком падаю на землю. Рамеш хлопается рядом со мной чуть более грациозно и помогает мне встать на ноги.
– Но я же не слишком привлекательна.
– Да и я тоже.
– И я постоянно ворчу. И никогда не сажусь рядом с тобой.
– Верно. Но тебе ведь хочется, правда?
Я киваю. И тут тревога, грызущая меня уже много месяцев, прорывается в словах.
– Но я не должна была стать рыцарем.
– Кто сказал?
– Я не была избрана, как все остальные.
Рамеш искренне веселится.
– Да разве это имеет значение? Я в Итхре для многих вещей не был избран. Только мне это не мешает ими заниматься.
На такое у меня нет ответа. Тревога снова отступает куда-то в желудок. Не уходит совсем, но она уже не так грызет меня, как прежде. Рамеш снова заставляет меня сражаться, ткнув в ребра рукоятью своего копья, и в конце концов мы уже участвуем в общей схватке с другими сквайрами бедеверов, а в итоге побеждаем и вынуждаем Олли и Фебу забраться на дерево, как бродячих кошек.
Так все и начинается. Рамеш сказал, что он мой друг, и в последующие дни я начинаю видеть, что и другие тоже – Феба и Райф, Наташа и Самсон. Если я прихожу в рыцарский зал раньше их, они автоматически присоединяются ко мне. Если я вхожу позже, я знаю, что могу сесть рядом с ними. Когда Феба находит что-то интересное в одной из книг в зале, она оставляет книгу на подлокотнике моего кресла с запиской. А лучше всего то, что все они сначала были друзьями Олли, но теперь любое его язвительное замечание в мой адрес (сделанное скорее по привычке, чем от злости) встречает их недоуменные взгляды, и никто на это не реагирует. Стыд за то, что я сделала с Дженни, становится моей второй кожей, но понемногу ужас перед тем, что могли означать мои действия, утихает. Я теперь знаю, что не похожа на нее. Я могла начать пытку, но не смогла бы продолжить. Просто не смогла бы, даже если бы Рамеш не поймал меня.
И когда я это осознаю, нечто сильное и прекрасное открывается во мне.

Весна уверенно витает в воздухе Итхра. По словам Наташи, следует ожидать, что улицы в Аннуне вот-вот заполнятся овечками и курами, а между камнями пробьются цветы. И она предупредила, что лошади могут стать более норовистыми. Но над Аннуном уже несколько недель висит уныние. В этом году нет смешных детенышей разного зверья, а камни остаются однозначно серыми. Лэм как будто двигается медленнее, чем прежде. И все мы знаем, почему это так. Календы Мидраута стали обычным зрелищем в Аннуне. Тот факт, что армия его трейтре пока что не появилась в поле зрения, должен вроде бы утешать, но на самом деле от этого мы в еще большем напряжении. Мы знаем, что они придут; мы только не знаем, когда именно.
Мы с Олли продолжаем каждую ночь разбираться в маминых записях, сидя в рыцарском зале, зевая после долгих тренировок, понимая, что проснемся с болью во всем теле, а папа будет нас бранить за то, что мы снова проспали. Пока ни один из нас не нашел ничего такого, что могло бы помочь в борьбе против Мидраута, однако мы все равно продолжаем. Я гадаю, старается ли Олли по той же причине, что и я: чтение записок делает меня ближе к маме.
Как в ту ночь, когда я замечаю, что лицо Олли мрачнеет во время чтения.
– Нашел что-то? – спрашиваю я.
Он кивает.
– Послушай-ка, – говорит брат.
– Послушать? Что…
Но Олли уже хватает меня за руку. Я ощущаю знакомую дугу инспайров, проскочившую между нами, и укол боли, а потом в моих ушах звучит разговор, случившийся давным-давно. Слова перемежаются треском, как будто я слышу это по телефону с плохой связью, но голос, безусловно, мамин.
– Я обещала, что найду способ , – говорит она.
– Ну да, конечно , – соглашается незнакомый голос.
Голос женский, если я не ошибаюсь, и он тихий и робкий. Я не могу избавиться от чувства, что уже слышала прежде похожий голос.
– Я не собираюсь допускать, чтобы тебя сейчас выгнали. 
– Может, это и к лучшему, Уна. Я никогда не была здесь на своем месте. Я не такая храбрая, как ты .
Голоса затихают. Мы с Олли изумленно смотрим друг на друга.
– И ты услышал это с бумаги? – спрашиваю я.
– Странно, правда? Как только я дотронулся до этого листа, я почувствовал, что к нему прикреплено какое-то воспоминание.
Мы оба всматриваемся в мамины записки. Здесь стоит дата – ноябрь 1999 года, – и выглядит все как дальнейшее изучение морриганов, – это те малопонятные размышления, которые заинтересовали бы Самсона.
– Как ты думаешь, к чему все это было? – шепчу я, потому что дверь зала открывается и в него вваливается дневная смена рыцарей.
– Хотелось бы мне знать, – отвечает Олли. – И еще мне очень хотелось бы знать, с кем она разговаривала.
Я прикасаюсь к написанным мамой буквам, провожу пальцем по словам, которых почти не понимаю. Амигдала, травма, ликвидация. 
– Мне кажется, она говорила с Эллен Кассел.
– Это кто? – спрашивает Олли.
– Лорд Элленби сказал, что мама дружила с некоей Эллен, которая с трудом стала рыцарем. И ее одной из первых убил трейтре Мидраута.
– Бедняжка, – говорит Олли. – Похоже, мама убедила ее остаться, а потом ее все равно убили.
Действительно, бедная Элли. Ее слова: «Я никогда не была здесь на своем месте» – находят отклик в моей душе. Была ли мама ее Рамешем, уговаривала ее остаться? Заставляла поверить, что она найдет свое место в этом замке? И меня не покидает ощущение: то, что мама делала для Эллен, таит в себе ключ, который должен сыграть свою роль в грядущей буре.
Если бы только я знала, что он должен отпереть.

38

С приближением Остары угроза, связанная с Мидраутом, отходит в Тинтагеле на второй план: все готовятся к празднику. Церемония выпуска сквайров по окончании учебы традиционно была временем необузданного веселья, с пиром и вечеринкой без ограничений после возвращения из первого настоящего патрулирования. Но в этом году общий тон явно должен был стать не столь уж гедонистическим, и мне от этого только легче, потому что буйные развлечения никогда не были моей стихией, – но все равно предстояли пир и торжества. Я позволяю себе окунуться в общую атмосферу, хотя и знаю, что это ненадолго. Как только заканчивается тренировка, рееви начинают носиться по всему Тинтагелю, готовя замок к церемонии. В огромном холле ставят длинные столы. Пока мы с Фебой еще отрабатываем сложные боевые приемы в саду замка, аптекари вокруг нас уже плетут гирлянды весенних цветов, чтобы украсить арки. А в одну из ночей, когда мы возвращаемся после тренировочного патрулирования, из самих столов вдруг вырастают настоящие деревья, готовые вот-вот расцвести, создавая самые прекрасные настольные украшения, какие только мне доводилось видеть.
А потом наступает Остара, и рееви ставят на столы блюда, наполненные экзотическими фруктами и жареным мясом, и все улыбаются друг другу, предвкушая свой первый патруль, а вслед за ним – роскошный пир. Все выглядит свежим, новым, ошеломительным. Я, облачаясь в униформу, остро ощущаю собственное тело, хотя и надевала одежду рыцаря уже сотни раз. Когда мы готовы, Рамеш отводит в сторонку Фебу, Олли и меня и достает из-под своей туники какую-то фляжку.
– Горячий шоколад с капелькой сока лотоса, – сообщает он, передавая фляжку по кругу. – Отметим наш выпуск.
Мы все делаем по глотку сладкой обжигающей жидкости, тихо наслаждаясь компанией друг друга в последние моменты пребывания в сквайрах. Потом вместе, обняв друг друга за талию, мы ждем официального выступления лорда Элленби.
– Все вы проявили выдающуюся преданность долгу и устремленность, – говорит он. – Я знаю, что вы приложите все силы к тому, чтобы спасти каждого из сновидцев. Но мне хочется, чтобы вы сделали для меня еще кое-что: поберегли себя и позаботились друг о друге. И пока вы будете это делать, вы не совершите ошибок.
– Бедеверы, сюда! – зовет Самсон. – Мы на главном маршруте. Отправимся строго на запад, насколько сможем, и сначала осмотрим Гайд-парк, хорошо?
Все молча кивают. У меня сильно пересохло во рту.
– Сначала держитесь тренировочного построения; новые рыцари – внутри. Райф, ты впереди со мной. Амина и Неризан, вы прикрываете тыл.
Пора выходить. Мы строем покидаем рыцарский зал и маршируем через замок.
– Первый патруль! – гремит лорд Элленби.
Остальные таны взрываются весельем. Я замечаю Рейчел, она буквально сияет, сидя за своим столом среди харкеров. Наверху, на галерее, рееви и венеуры аплодируют и свистят. Потом мы выходим из замка и пересекаем сад. Новые рыцари запрягают лошадей, затягивают подпруги; все настолько сосредоточенны, что кажется, сам воздух сгущается, и от этого обычно просторные конюшни вызывают клаустрофобию.
Мы выводим лошадей наружу, садимся в седла, строимся. Один из харкеров возле сторожки у ворот гудит в горн, когда опускается огромный мост. Это единственное время в году, когда используют горн, чтобы отметить выпуск новой группы сквайров. Его звук громом прокатывается по саду.
Другие полки первыми ступают на мост. Я выпрямляюсь, стараясь припомнить сразу все, чему меня учили о построениях и стратегии и о том, что в седле нужно сидеть очень прямо. Словно уловив то, что натягивает мои нервы, Лэм уверенно поворачивает уши вперед, вместо того чтобы свесить их, как обычно.
– Все будет хорошо, девочка, – шепчу я ей, поглаживая гриву. – Я о тебе позабочусь.
Олли оглядывается на меня:
– Ты ведь знаешь, что разговаривать с животными – первый признак безумия, Ферн.
Балиус взбрыкивает, словно говоря: «Это ты кого называешь животным, приятель?»
Мы пересекаем мост, десятки копыт стучат по дереву. Мы поворачиваем за угол, оставляя Тинтагель позади, и чары тают. Мы наконец настоящие рыцари.
– Вольно, бедеверы! – кричит Самсон.
Олли, Феба и Рамеш восторженно сияют, и даже Самсон сдержанно улыбается. Я снова осознаю себя здесь и сейчас.
Голос Рейчел оживает в моем левом ухе.
– Пока двигайтесь намеченным маршрутом, бедеверы. Я дам вам знать, если мы заметим какую-то опасность. Ближайшая к вам база аптекарей – в «Харродсе».
– Услышал, – отвечает Самсон.
Как и планировал Самсон, мы движемся главным круговым маршрутом, минуем южную часть узких улочек Сохо. Этот маршрут охватывает самые аристократические районы Лондона: Букингемский дворец, Вестминстер, дорогие торговые улицы Белгравии и Кенсингтона, до Гайд-парка. Мы окажемся неподалеку от колледжа Боско. Я гадаю, увижу ли я там кого-нибудь из одноклассников.
– Ну можно ли было желать лучшего патрулирования в самую первую ночь? – говорит Рамеш.
Он едет рядом со мной. Олли и Феба – перед нами.
– Когда я был маленьким, – продолжает Рамеш, – мама часто водила нас с сестрой на пикники в Гайд-парк. «Давайте перекусим прямо под длинными козырьками, а?» – так она говорила. Я-то думал, что она имеет в виду туристов в бейсболках. Но конечно, она подразумевала зубцы короны.
– Значит, она не была похожа на моего папу. Он боготворил королеву. Всегда слушал ее речь на Рождество и всякое такое.
Мы улыбаемся друг другу. Я гадаю, думает ли и Рамеш о той ночи. Кажется, это было сто лет назад, хотя на самом деле прошло лишь несколько недель с того момента, когда он поймал меня на издевательствах над Дженни. Но на этот раз я испытываю лишь болезненный стыд из-за своего поступка. Страх, что Рамеш меня выдаст, исчез.
Впереди нас гэвейны поворачивают направо, их маршрут – безмолвно вздымающиеся северные холмы.
В моем ухе снова звучит голос Рейчел:
– Бедеверы, мы получили сообщение о кошмарах, движущихся с холма Конституции.
– И что там? – спрашивает Самсон.
– Какой-то рой. Мы думаем – насекомые, но понять трудно.
– Направляемся туда.
Смех и разговоры мгновенно исчезают, как лопнувшие пузырьки. Моя первая настоящая миссия. Самсон пускает коня галопом, полк следует за ним. Я оглядываюсь и вижу, что Рамеш так же стиснул зубы, как и я. Впереди то, к чему нас готовили, но все наши прежние прогулки кажутся теперь несущественными. Тогда у нас было время заглянуть в боковые улочки, задавать вопросы, играть. Сейчас, когда мы несемся по улице Мэлл, такой возможности нет. Парк Сент-Джеймс слева от меня кажется неестественно безмятежным – почему там так тихо, когда я в таком смятении от чувства ответственности и страха?
Я роюсь в памяти, ищу заметки о роях. «Способ захвата – в зависимости от размера. Рой может быть смертельно опасен – например, ядовитые пауки, саранча и т. п. Очистить территорию от сновидцев как можно скорее; постоянно оставаться в седлах».
Теперь слышны только стук копыт по мостовой, время от времени – ругательства Райфа, когда нам приходится огибать скопления сновидцев, и изредка – слова ободрения в шлемах, это Рейчел.
Наконец Самсон говорит:
– К оружию!
Я выхватываю ятаган. Олли впереди сжимает один из своих чакрамов. Самсон в одной руке держит лук, поводья он обмотал вокруг другой руки, чтобы иметь возможность доставать стрелы.
– Готовы? – спрашивает он нас через шлемы.
– Готовы, – шепчем мы в ответ.
Мне трудно дышать, и в то же время я дышу слишком быстро. Теперь мы в любое мгновение можем увидеть рой. Остался только один квартал. Ятаган придает мне храбрости; у него солидная рукоять, его вес успокаивает. Вот уже последний угол, и мы встретимся с нашей первой целью.
Мы поворачиваем. Феба кричит, в ее голосе слышны отчасти страх, отчасти возбуждение.
Дорога пуста. Пара сновидцев бредет куда-то.
– Насколько же мал этот рой? – спрашивает Рамеш. – Я хочу сказать, мы говорим о чем-то совсем уж мелком или…
– Харкеры! – кричит Самсон в шлем. – Здесь ничего нет. Какие новые данные?
Рейчел выругалась.
– Простите, бедеверы, но, похоже, он исчез.
– Точнее. Исчез или рассеялся?
– Виновата – рассеялся. Мы не можем найти его поблизости.
Я почему-то разочарована. Но ведь это хорошо, наверное, что никому уже не грозит опасность.
– Ладно, услышал, – отвечает Самсон.
Один из рыцарей, из тех, что на несколько лет старше меня, говорит:
– Такое постоянно случается. Привыкайте к разочарованию.
– Сны – создания непостоянные, – добавляет Райф.
– По крайней мере, это не был рой бешеных собачек-корги, – шутит позади нас Амина. – Помните такое? Они вырвались из Букингемского дворца, как гигантская стая злобных пчел. Я с тех пор уже не могу по-прежнему смотреть на собак.
– Давайте вернемся на маршрут.
Мы следуем за Самсоном, когда он поворачивает коня назад по дороге и выезжает из парка.
– Черт, – говорит Рамеш, – я так вырядился, а теперь и пойти некуда.
Я с улыбкой поворачиваюсь к нему, открываю рот, чтобы сказать что-нибудь умное. Вот только что он передо мной, усмехается. А потом вдруг – лишь стена каменного здания за тем местом, где должна быть его голова.

39

Что-то теплое выплескивается мне в лицо. Но мой первый порыв – не бежать, и не кричать, и не сражаться. Мне нужно найти голову Рамеша. Это очень важно – найти ее и вернуть на место, установить на шею. Тело Рамеша все еще прямо сидит в седле. Потом его лошадь встает на дыбы, и он валится назад, а вокруг разверзается ад.
– Назад, Ферн! – кричит кто-то.
Я слишком заторможена, чтобы натянуть поводья. К счастью, Лэм слышит. Она бросается вперед, разворачивается, оказавшись рядом с другими рыцарями, чтобы встретить лицом к лицу убийцу Рамеша. Я уже видела такое. Но тогда оно  было далеко, в конце огромного подземного зала. Вблизи это существо еще более прекрасно. Шкура как текучее золото, и длинное, элегантное тело – оно возвышается над нами. На его руках нет ладоней, только когти – и каждый длиной с мою руку, – и они начинаются прямо от запястья. Глаза, похожие на черные мраморные шарики, присматриваются к нам, вычисляя, кто будет следующим. Этот трейтре блуждал в глубине моих мыслей уже несколько месяцев. Тот трейтре, который, как я думаю, убил мою мать.
Он медленно приближается к нам. У него нет рта, нет лица, только угольно-черные глаза. Он что-то отбрасывает ногой со своего пути. В движениях трейтре есть нечто пугающе человеческое, несмотря на хвост и безликую голову. Или может быть, мне просто кажется так, потому что я знаю: под металлической шкурой кроется человек.
– Боевой порядок. Нападающий один. Олли на место Рамеша, – приказывает Самсон, и в его голосе лишь едва заметна дрожь.
Месяцы тренировок дают себя знать. Я поворачиваю Лэм в сторону, на левый фланг, стараясь не видеть все еще улыбающегося лица Рамеша. И смаргиваю с глаз слезы. Я не могу плакать прямо сейчас: мне нужно острое зрение, если я намерена пережить все это. Лев Фебы вышагивает позади нас, его ровное рычание похоже на звук далекого мотора. Я оглядываюсь на Олли, он теперь рядом со мной. Его обычно загорелое лицо сейчас белое как снег. Он тоже бросает быстрый взгляд в сторону Рамеша.
– Держитесь, – говорит Самсон. – Всего один трейтре.
Всего один.  Я едва не смеюсь.
К нам прорывается голос Рейчел:
– Ланселоты и гэвейны направляются к вам.
Из ближайших улиц появляются еще два трейтре. Один – цвета меди, другой – как расплавленное серебро. У серебряного спина покрыта шипами наподобие бритв. У другого неестественно длинная шея, она, как змея, дергается из стороны в сторону.
Прежде чем мы успеваем перестроиться в другой порядок, золотой трейтре прыгает вперед, таким прыжком можно перескочить дом. Он уже среди нас, его когти рубят во все стороны, хвост мечется. Двое рыцарей мгновенно сражены, на груди и шее у них – глубокие разрезы. Лев Фебы рычит. Потом и другой трейтре делает прыжок, и я уже не способна замечать, что происходит с остальными. Я могу лишь сосредоточиться на себе и Лэм. Разворачивая ее вокруг золотого трейтре, я ударяю по его шкуре ятаганом, но оружие оставляет лишь едва заметную вмятину.
Самсон взлетает над трейтре, выпуская стрелы в серебряную спину. Несколько стрел пронзают шкуру, но это лишь раздражает тварь. Другой рыцарь проскальзывает под брюхо трейтре и бьет его мечом снизу. Амина и Феба спешиваются и оказываются на спине медного урода, они пытаются удушить его колючей проволокой Амины.
Рейчел что-то говорит мне в ухо, но я не могу ничего как следует расслышать. Конь Олли проносится мимо нас – без всадника. Я не вижу брата. Где он, где он… Вон там, подкрадывается к одному из монстров.
Голос Рейчел снова звучит в моем ухе:
– Ланселотов тоже атакуют! И гэвейнов! Все полки! Они везде! К вам никто не придет на помощь! Отступайте! Возвращайтесь в замок!
Среди всего этого безумия я веду Лэм к золотому трейтре.
– Эй! – кричу я.
Монстр оборачивается, и, похоже, каждое сухожилие под его металлической шкурой напрягается и даже дрожит – настолько он сосредоточивается на мне.
– Ты же просто набитое чучело! Вас троих недостаточно, чтобы одолеть Иммрал!
«Это же настоящий вызов, Ферн, – думаю я, сходя с ума от страха. – И как ты его примешь?»
Я мысленно тянусь к земле под трейтре, приказывая асфальту подняться. Знакомый треск в моем черепе нарастает, когда асфальт пузырится и тает, проваливаясь так, что трейтре приходится колотить лапами, чтобы удержаться. Этого достаточно для того, чтобы Олли подобрался к другому монстру, вцепился в него и ударил одним из своих чакрамов по хвосту. Трейтре взмахивает сломанным хвостом, отшвыривая моего брата через улицу. Он ударяется о стену здания на другой стороне, сползает на землю и остается лежать, совершенно неподвижный. Серебряный монстр бьет хвостом раз-другой – и Феба с Аминой тоже отлетают к стене напротив и ударяются о нее с тошнотворным звуком. Дональд бросается вперед, чтобы защитить свою хозяйку, но два трейтре прыгают ему на спину и впиваются в него когтями, как бешеные псы. Лев ревет от боли, а мое сердце разрывается от смятения.
– Ферн!
В моем шлеме звучит голос Самсона.
– Нам нужно время, чтобы забрать раненых. Ты можешь как-то их отвлечь?
– Да, думаю, кое-что сработает, – отвечаю я, собираясь с силами.
Отводя Лэм на безопасное расстояние, я мысленно тянусь к поврежденным зданиям. Сначала ничего не происходит. Голос Самсона звучит в моем ухе слишком громко.
– Подбирайте раненых и отступайте, бедеверы. Отступайте!
Он мешает мне сосредоточиться. Я срываю с головы шлем и концентрируюсь на одном здании. Воображение тысяч сновидцев сопротивляется. Все они помнят дом таким, каким он должен быть. И здание желает оставаться целым.
Я представляю его как глиняную пластину и вонзаю в нее пальцы, разрывая цемент, что удерживает каменную кладку. Постепенно стена поддается. В моей голове нарастает давление, я понемножку извлекаю из стены огромный блок древнего мрамора. Я должна быть осторожна, чтобы не обрушить всю конструкцию, иначе камни раздавят Фебу и ее льва. Делай, как я говорю.  Глыба еще немного выдвигается из стены.
– Ферн! – кричит Самсон. – Уходи! Убирайся оттуда!
Когда я поворачиваюсь к улице, готовая швырнуть камень в трейтре, я понимаю, почему так кричит Самсон. Два монстра – золотой и серебряный – приближаются ко мне на четвереньках, безобразно подпрыгивая на ходу.
– Держись, девочка! – говорю я Лэм.
Преданное создание слушается и остается на месте.
Монстры уже в нескольких шагах от меня. Здание трясется, когда я сражаюсь со множеством воспоминаний. Один прыжок в сторону. Вот сейчас.
Я направляю в камень всю свою силу. Он плавно выскальзывает из стены – и я швыряю его в трейтре. В моем броске нет точности, прицельности, – но камень попадает туда, куда надо. Оба трейтре отброшены в сторону, с пронзительным скрипом металла по камню. Дальше на улице Самсон и еще пять рыцарей окружают медного трейтре. Его огромные челюсти щелкают, он поворачивается то в одну сторону, то в другую. Двое рыцарей падают, но Самсон держится. Он выхватил свой лук и, несмотря на усилия твари сбить его с ног, упорно посылает стрелы в змеиную шею. Они вонзаются одна за другой все ближе и ближе друг к другу. Трейтре издает ужасающий хриплый рев, смешанный с бульканьем, черная кровь выплескивается из его глотки, смешиваясь с кровью его жертв. Еще мгновение – и трейтре испускает громкий свистящий последний вздох и падает на землю.
Я мчусь к Фебе, спрыгиваю со спины Лэм. Самсон в одно мгновение оказывается рядом со мной, занимается Аминой.
– Отлично сработано, Ферн, – негромко говорит он. – Это позволило нам выиграть немного времени.
– Олли…
– Райф им занимается.
Окровавленный лев Фебы слабо шевелится в нескольких метрах от нас, и через секунду Феба открывает глаза. Она бормочет что-то несвязное.
Я слышу потрясенный голос Рейчел, он прорывается из шлема Самсона.
– Аптекари спешат к вам…
– Ответ отрицательный, – говорит Самсон. – Мы не можем гарантировать им безопасность. Бога ради, скажи им, чтобы оставались там. – Он снова наклоняется над Аминой. – Давайте увезем их отсюда.
Но когда мы поднимаем женщин, я слышу, как сдвинулся гигантский камень. Серебряный трейтре все так же похоронен под ним, его шипы вдавлены в тело, – но золотой трейтре поднимается на ноги. Двигается он медленно. Одна нога у него ранена, сверкающая золотая шкура смята вдоль бока, но крови я не вижу.
– Скорее! – торопит нас Самсон и сажает Фебу на своего коня.
Райф уже на полквартала впереди, ведет за собой Балиуса, а тело моего брата лежит в седле, привязанное ремнем.
– Дональд…
– Если она жива, то и ее лев жив. Убираемся отсюда, Ферн, это приказ.
Волной Иммрала я перебрасываю Амину на спину ее лошади, вскакиваю в свое седло и пускаю Лэм галопом. Но я не спешу за Самсоном. Я должна сначала сделать кое-что еще. Не обращая внимания на крики Самсона, я разворачиваю Лэм и огибаю трейтре. Он следит за мной, его тело движется, чтобы не упустить меня из виду. Я смотрю вокруг, я ищу. Я не могу предать друга.
Постукивают по мостовой когти, я оглядываюсь на трейтре. Он как-то странно царапает асфальт, он, похоже, засмеялся бы, имейся у него рот. И обхватывает что-то хвостом. Голова Рамеша.
Мы с трейтре смотрим друг на друга, оценивая. Я отчаянно стараюсь побороть мигрень. Мне просто необходимо сдерживать боль столько времени, чтобы сообразить, как доставить Рамеша в безопасное место. Мысль о том, что он останется вот так, брошенным на улице, невыносима.
– Верховный маг, – говорю я, рассчитывая выиграть время. – Значит, это ты присылал мне сообщения?
Трейтре наклоняет голову вбок, слушая, понимая, хотя и не может ответить.
– Мне всегда хотелось понять, кто может быть настолько жесток, чтобы издеваться над другими, рассказывая об убийстве их матерей. Но теперь я вижу тебя и ничуть не удивляюсь. Ты просто создан из жестокости, ведь так? Ты сама жестокость.
Лэм дрожит. Я не могу допустить, чтобы она пострадала. Но трейтре не выказывает интереса к лошадям, только к рыцарям. И прямо сейчас он вроде бы ждет, что еще я скажу.
– Могу поспорить, твой хозяин не знает, что ты связывался со мной, так? Могу поспорить, он бы здорово взбесился, если бы узнал об этом, потому что я обладаю Иммралом.
Трейтре оглядывается по сторонам, и я понимаю: он хочет удостовериться в том, что его сотоварищи мертвы. И снова скребет когтями асфальт. Он пытается что-то сказать, но я не склонна пытаться понять его.
– Я постараюсь сообщить ему об этом, когда в следующий раз его увижу.
Огромная золотая голова слегка покачивается, тело напрягается, готовясь к атаке. Я тут же спешиваюсь и говорю Лэм:
– Уходи!
Она мгновенно бросается прочь.
Голова у меня болит еще сильнее, когда я собираю всю свою энергию, чтобы взлететь над трейтре и тут же резко спикировать к земле. Монстр оборачивается как раз в тот момент, когда я подхватываю голову Рамеша и оборачиваю ее своей туникой. Я не могу думать о крови. Не могу думать о теле Рамеша, лежащем на другой стороне улице, как тряпичная кукла. Я пытаюсь двигаться, но боль в голове слишком сильна. Она меня парализует.
Я поднимаю взгляд, стараясь сосредоточиться. Трейтре нависает надо мной. Мне не сбежать.
Что-то взрывается между моими глазами, лишая меня зрения, лишая меня всех чувств, кроме яростной боли. Я могу думать только о том, что не увижу своих последних мгновений, и это еще сильнее меня злит. Я не смогла совершить правосудие над убийцей мамы – вместо этого он и меня тоже убьет. И я ничего не могу сделать прямо сейчас, чтобы остановить его. Только ждать, когда его когти рассекут мою шею или грудь. А хвост вонзится в мое тело.
Но… Ничего не происходит. Боль не утихает. Скорее, даже усиливается. Но я вроде бы не мертва, и руки у меня не оторваны. Монстр что, играет со мной?
Каждая клеточка моего тела борется со слепотой, побуждая зрение вернуться. Я помню мгновения, когда меня тошнило и я боялась, что это никогда не прекратится. Но теперь, при мысли, что я могу навсегда потерять зрение, – «А вдруг я и в Итхре тоже стану слепой? Пожалуйста, пожалуйста, нет, нет, нет…» – я бы с радостью согласилась на вечную тошноту, лишь бы вернуть глазам способность видеть.
Когда что-то касается меня, я невольно пронзительно кричу. Но это не когти. Это что-то бархатное. Лэм тычется в меня носом. Я протягиваю руку и ощущаю ее шею. Она дрожит.
– Где он, девочка? – спрашиваю я. – Рядом?
Лэм тихонько ржет, совсем тихо, и я слышу приближающиеся шаги. Я выбрасываю вперед руку.
– Это я, Ферн. – Голос Самсона чуть громче шепота.
– Он ушел? Я не вижу…
– Нет. Он прямо рядом с тобой. Но не шевелится.
– О чем ты? Надо поскорее убираться отсюда!
– Он застыл. И уже несколько минут не двигается. Я думал, это твоя работа.
Может, и моя, только инстинктивная, такая же, как в тот момент, когда я подняла воды Темзы, чтобы спасти человека. Возможно, моя сила сама включилась, спасая мне жизнь. Возможно, именно из-за этого я ослепла – из-за усилия, которое понадобилось для того, чтобы остановить монстра. Но не из-за этого же на меня навалилась эта дикая боль? Впрочем, я ведь никогда прежде не пыталась что-то сделать с такой бешеной яростью.
Не знаю почему, но я протягиваю дрожащую руку и вслепую нащупываю монстра.
– Не надо, Ферн, – предостерегает меня Самсон.
Но я должна.
Мои пальцы касаются льда, и я отдергиваю руку. Боясь даже дышать, стараясь выгнать из головы пульсирующую боль, я снова тяну руку. На этот раз, когда я прикасаюсь к холодному гладкому металлу, я не вздрагиваю. Я провожу пальцами по шее трейтре, по его замершей голове. Я не умею читать мысли, как Олли, но я ощущаю эту тварь. Я могу почувствовать инспайров, что вплелись в ткань человеческой души этой твари. Я чувствую вкус ее сущности, как это было с Дженни. Вкус острый, ядовитый, почти подавляющий, но под ним улавливаются и другие нотки. Следы домашнего уюта. Пепел давно погасшего очага. И что-то еще, дальше, глубже. Орхидеи. Я нервно отдергиваю руку. Орхидеи были любимыми цветами моей матери.
Рука Самсона обхватывает мою талию. Он мягко поднимает меня, сажает на Лэм. Поводья он вкладывает в одну мою руку, а другой я обнимаю Лэм за шею. И вдруг осознаю, что чего-то не хватает.
– Рамеш…
– Я уже забрал его. Ты правильно поступила. Не знаю, что ты сделала, чтобы заморозить эту тварь, но, пожалуйста, Ферн, не медли. Я не уверен, что мы сумеем его обогнать, если он снова оживет.
Я киваю, но, вообще-то, я понятия не имею, как именно я остановила трейтре, так что я слегка растеряна. Лэм пускается неровной рысью, а я сосредоточена на боли, терзающей мою голову. Если моя власть над убийцей мамы как-то связана с моей слепотой, то, пока я не вижу, трейтре, пожалуй, останется неподвижным. Я держу глаза открытыми, чтобы не упустить предупреждения, если зрение начнет возвращаться ко мне. Звуки и ощущения становятся острыми. Каждая тихая команда Самсона звучит в моих ушах как барабанная дробь. Каждый неверный шаг Лэм вызывает взрыв боли во всем теле. Оттого что я ничего не вижу и непрерывно тревожусь из-за монстра за нашими спинами, дорога кажется в десять раз длиннее.
– Осталось немного, – шепчет Самсон. – Рейчел, путь свободен?
Я не слышу ответа Рейчел, потому что бросила свой шлем во время схватки, но мне и без того есть о чем тревожиться. Зрение возвращается. Боль все так же сильна, как прежде, но темнота начинает рассеиваться. И это так же страшно, как полная слепота, – под этим может скрываться еще более пугающий смысл.
– Скорее, прошу!
Все слишком неопределенно; пожалуй, видеть неотчетливо даже хуже, чем не видеть вообще, потому что одновременно меня начинает подводить слух. Стук лошадиных копыт кажется мне постукиванием золотых когтей. Когда наконец со скрипом опускается мост, я от тревоги готова потерять сознание.
Но тут вокруг все взрывается шумом. Все кричат, кто-то плачет. Кто-то стонет.
– Из дагонетов только один вернулся живым!
– Почему харкеры их не заметили?
– Он приходит в себя. Олли? Олли!
Голос Олли разносится по двору, заставляя всех умолкнуть:
– Почему никто не занимается моей сестрой?
– У него шок, – говорит кто-то. – Все в порядке, Олли, успокойся…
– Посмотрите на нее! 
Тишина, воцарившаяся во дворе, подобна оцепенению, охватившему мое тело. Почему он так говорит? Как я выгляжу?
Потом кто-то кричит. Должно быть, возвращается трейтре. Что, если он умудрился проскочить через мост? Как мне защитить других, если я в таком состоянии? Боль сильнее, чем когда-либо. Я не знаю, сколько еще я смогу ее выдерживать.
– Мне нужна помощь!
Я узнаю голос аптекаря Дрю. Прохладные руки снимают меня со спины Лэм и ощупывают мое лицо.
– Боже мой, – выдыхает Дрю. – Никогда в жизни не видел подобного…
Я смутно осознаю, что кричали не из-за монстра. Кричали из-за меня. Охваченная странным спокойствием, как будто я врач, осматривающий пациента, я спрашиваю:
– Что не в порядке?
– Ее глаза! – истерически вскрикивает кто-то.
Я медленно поднимаю пальцы к глазам. Из них сочится что-то теплое и липкое. Когда я отвожу руки, зрение мгновенно возвращается, я снова все отчетливо вижу. А мои пальцы красные. Кровь. Из моих глаз льется кровь.

40

– Раньше никаких признаков эпилепсии не было? – спрашивает чей-то голос.
– Никогда.
Это папа, он слегка хрипит.
– Она приходит в себя, – говорит Олли совсем рядом.
Мне, вообще-то, совсем не хочется открывать глаза, но теперь, когда в игру включился Олли, у меня не остается выбора. В комнате слишком яркий свет, от запаха хлорки меня тошнит, а потом и рвет – прямо на Олли.
– Хррр… – рычу я.
Передо мной возникает папино лицо.
– Как ты себя чувствуешь, Ферн?
– Гррр…
От папы воняет сигаретами, но этого не может быть, он бросил курить несколько лет назад. Гул голосов в больнице кажется болезненно громким. Я роюсь в памяти. Золотые когти. Голова Рамеша. Боль в моей голове сродни мучительной боли в сердце. Он не может умереть. Прошлой ночи не могло быть. «Дурной сон», – пытаюсь я убедить себя. Но то, что я знаю уже о снах, не позволяет утешиться.
Из-за папиного плеча выглядывает врач:
– Ей необходимо несколько дней полежать в постели, а нам нужно будет провести полное обследование. Возможно, это просто какая-то глазная инфекция, но может быть и что-то еще. Не думаю, что мы сумеем разобраться прямо сейчас. Мы могли бы оставить ее здесь, или…
– Нннммм…
Произнести слово нормально не удается. Но я не могу остаться здесь. Мой портал находится в моей спальне, а без него мне не вернуться в Аннун. Рамеш будет там. Я уверена. Это просто злая шутка. И все в ней участвовали. Они посмеются над моим потрясенным лицом и поздравят друг друга с удачей – Рамеш, Феба, Самсон, Райф… Пожалуйста, пусть это будет просто глупая выходка. Пожалуйста.
– Но мы ведь можем забрать ее домой, да, пап? – говорит Олли.
Я бросаю на него взгляд, надеясь, что он расценит его как благодарный.
– Можно, доктор? Мне бы хотелось быть рядом с ней.

Когда мы наконец добираемся до дома, папе и Олли приходится наполовину вести, наполовину толкать меня вверх по узкой лестнице. Я не знаю, о чем это больше говорит – о моем весе или об их физической форме.
– Прямо как совсем маленькая, – говорит папа, подтыкая вокруг меня одеяло, словно мне пять лет.
Я никогда в этом не признавалась, но мне нравится, когда он так делает. И меня охватывает желание не отпускать папу.
– А что случилось? Я ничего не помню, только госпиталь.
– Это твой брат. Он разбудил меня, заколотил в дверь, кричал, что с тобой что-то не так.
Он смотрит на Олли, который топчется у двери.
Олли пожимает плечами:
– Ну, наверное, это случается с близнецами.
– Как бы то ни было, – продолжает папа, – боюсь, мне пришлось взломать твою дверь, потому что ты ее заперла, милая. Сначала я не заметил ничего странного, потом включил свет, и… ох, теперь ты выглядишь намного лучше, дорогая. Но тогда… казалось, все твое лицо кровоточит. Я подумал сначала, что ты как-то исцарапалась или шрам от ожога вскрылся. И только по дороге в госпиталь я смог отереть твое лицо и понял, что кровь течет у тебя из глаз. А нос и уши в порядке. Ты хоть что-то помнишь?
Я даже слишком много помню .
– Нет, ничего.
Папа нервно смеется:
– Может, какой-то кошмар?
Ты даже не представляешь .
Он похлопывает по одеялу:
– Горячий шоколад подойдет?
– Мм…
– Сейчас.
Папа выходит мимо Олли, но тот, похоже, не спешит последовать за ним. Мой брат неуверенно смотрит на стул перед моим письменным столом, но потом явно передумывает и поворачивается, чтобы уйти.
– Погоди, – говорю я. И еще: – Спасибо.
Он пожимает плечами. Последние мгновения прошедшей ночи возвращаются ко мне, и среди прочего я вспоминаю панику в голосе Олли. Почему никто не занимается моей сестрой?  Я не в том состоянии, чтобы как следует все обдумать, но позволяю себе рассмотреть вероятность того, что, может быть, Олли, в конце концов, беспокоится обо мне. Кажется предательством по отношению к Рамешу улыбнуться при такой мысли, но я не могу удержаться. Я столько долгих, горьких лет желала, чтобы брат вернулся ко мне.
Я уже готова сказать Олли, что почти уверена: золотой трейтре – тот самый, который убил нашу мать, но потом вспоминаю выражение потрясения на его лице перед тем, как монстр швырнул его в стену.
– Ты знаешь, да? О трейтре и маме.
Олли кивает:
– Я увидел его воспоминания, когда схватил его за хвост. Ты была права.
– Он тебе показал смерть мамы?
– Это было так, будто он только что об этом вспомнил.
Мысль об этом пронзает мою грудь. Мне хочется точно знать, что именно видел Олли, но я не могу. Теперь я воображаю не голову Рамеша, а мамину. Ее растрепанные волосы, испачканные кровью, ее тонкую шею, рассеченную полностью, ее глаза – открытые, но невидящие. Я невольно начинаю всхлипывать.
– Не надо, – слышу я дрожащий голос брата.
– Я не…
Я пытаюсь остановить слезы, тру ладонью нос. Мне нужно что-то сказать, отвлечь мысли от картин, наполнивших мою голову. Как будто операция пошла неправильно . Так сказала Клемми. И если это лишь отзвук убийства мамы, что же на самом деле сделали с ней в Аннуне? Сначала я отшатываюсь от этой идеи. Это слишком ужасно. Это слишком интимно. Но потребность знать непреодолима.
Я глубоко вздыхаю и впервые за много лет прошу Олли об одолжении:
– Покажешь мне?

Мы с братом стоим в Аннуне, глядя на город с башни лондонского Тауэра. Плаха занимает почетное место во дворе под нами. Пока я смотрю, материализуется какой-то человек в просторной одежде и идет туда. Я отвожу взгляд до того, как свершится само действо, но невольно слышу глухой удар топора по дереву. По другую сторону стены я вижу то самое место, куда приводит меня мой портал, когда я отправляюсь в Аннун.
Странно быть в Аннуне в дневное время. Все здесь гораздо тише. Сновидцы, которые спят днем, похоже, не часто навещают во сне эту часть города. Инспайры по большей части бесцельно бродят по улицам, ожидая ночи, чтобы прорваться в Итхр.
– Ну? – спрашиваю я, не желая повторять свою просьбу.
Я протягиваю руку, но Олли не берет ее.
– Нет, это ужасно, Ферн! Я не хочу видеть это снова. Не понимаю, почему я согласился.
Он отходит в сторону, и я чуть не спотыкаюсь, бросаясь за ним.
– Ты не можешь просто передумать! – говорю я, хватая его за руку.
Как только я прикасаюсь к брату, то, что видят мои глаза, сменяется воспоминанием трейтре. Я была готова и к этому, и к всплеску инспайров, когда сжимала руку брата-близнеца. Но я не была готова увидеть мою мать. Я слышала ее голос в записях, я видела ее фотографии и портрет, – но это совсем другое. Она стоит передо мной, абсолютно живая.
До меня доносится слабый голос Олли:
– Ферн, не думаю, что тебе следует на это смотреть.
– Я должна.
Картины быстро меняются. Ошеломление на мамином лице, когда человек превращается в трейтре и хватает ее, швыряет в стену. Монстр идет к ней, поднимает ее бесчувственное тело, кладет на землю, почти как возлюбленный. А потом вдруг бросается на нее, подгоняемый мыслью, которую я не в силах понять. Он вгрызается в нее, как будто хочет уничтожить все то, что делает ее Уной Горлойс.
Он рвет ее лицо, грудь, вонзает чудовищные когти в ее ноги. Она умерла уже после первых ударов, но каждый новый разрывает мне сердце. К тому времени, когда монстр удовлетворен, мамина одежда превращена в клочья, а ее тело – скорее кровь, чем кожа. Но ее глаза… Ее глаза все еще открыты, и они смотрят на монстра в упор. Вытягиваются два когтя, нависая над невидящими зрачками. Когда когти надавливают на них, я отталкиваю Олли. Я не могу видеть это последнее осквернение.
Очень долго мы оба молчим. Я отхожу подальше от стены, от того места, где все произошло. Олли стоит где стоял. Топор палача во дворе под нами ударяет по деревянной колоде еще раз. Холодный ветер летит вдоль реки с далекого моря. Я безуспешно натягиваю джемпер поплотнее. И только теперь замечаю, что мои руки дрожат.
Я оглядываюсь на брата, а он неподвижным взглядом смотрит на то место, где растерзали нашу маму. Да, если бы в моей голове в последние двенадцать часов снова и снова проигрывалась эта сцена, мне бы тоже не захотелось о ней говорить. Я бы желала стереть ее, отправилась бы в гнездо морриганов, чтобы они высосали это из моей головы.
– Ты видел еще что-то, когда заглянул в его сознание? – спрашиваю я.
– Множество воспоминаний о маме. И несколько – о других убитых рыцарях. Ты знала, что он что-то вырезал на оружии своих жертв?
Я качаю головой, мы снова умолкаем. Я смотрю в сторону станции «Тауэр-Хилл». С этой станцией был связан мамин портал. И она умерла неподалеку от него. Я гадаю, в какой момент это произошло? Она только что прибыла в Аннун или уже возвращалась в Итхр, когда трейтре настиг ее?
– Ты что-нибудь заметила перед тем, как он превратился в трейтре? – спрашивает Олли.
Я думаю о тех первых секундах, когда трейтре еще должен был находиться в теле человека, и качаю головой.
– Мы заглянули в сознание трейтре, да? И мы видели все так, как будто смотрели с точки зрения мамы. А почему ты спрашиваешь?
– Может, это и ничего не значит, – говорит Олли. – Просто… почему он вел себя именно так?
– О чем ты?
– Ну, когда трейтре напал на нас, он просто убивал нас так быстро, как мог, пока ты не вмешалась. Никаких эмоций, так ведь? Но с мамой все было по-другому. Он был огорчен, когда убивал ее, – я это чувствовал. А потом, когда она уже умерла, он разъярился.
Я понимаю, что хочет сказать Олли, – трейтре действительно  вел себя не так, как прошлой ночью.
– Ну и почему же?
Олли пожимает плечами:
– Я весь день об этом думал, но так ничего и не понял.
Мы смотрим во двор Тауэра, потом на Темзу, и оба отчаянно пытаемся понять таинственного человека, скрытого под смертельной золотой шкурой трейтре.

41

Я надеялась провести весь день, свернувшись калачиком в постели, забывая понемножку события прошедшей ночи, но из этого ничего не вышло. Закрыв глаза или открыв их, я не могу остановить воспоминания. Кровь, и те когти, и улыбающийся Рамеш, потом мертвый Рамеш… Я даже не знаю, сколько человек из моего полка осталось в живых. И мама. Снова и снова я вижу трейтре, терзающего ее в необъяснимом бешенстве. Наконец я почти сползаю вниз по лестнице, и каждый шаг вызывает новую волну тошноты из-за головной боли, не оставляющей меня с момента пробуждения.
Папа смотрит какой-то старый ситком. Обычно я ворочу нос от таких вещей, но, когда папа приносит одеяло, я закутываюсь в него, кладу голову на папину грудь, ощущая ее вибрацию, когда он беззвучно смеется. И пока я лежу так, мне приходит в голову, что моя жизнь прежде была такой же простой, как у героев этого фильма. У них незамысловатые, откровенные эмоции. И я была такой же: гнев, злость, одиночество, а между ними – ничего. Я была такой, какой была, вот и все. А у рыцарей множество сложностей. И теперь существуют две Ферн: одиночка со шрамами, прижавшаяся к папе, потому что ей плохо, и рыцарь, который только что открыл сердце друзьям, – и лишь для того, чтобы увидеть, как одного из них жестоко убили. Здесь я все такая же невинная, пусть даже я еще днем раньше не думала о себе так. В Аннуне эту невинность разорвали в клочья.
Я снова засыпаю, опустив голову на папины колени, и сплю, пока Олли не возвращается из школы.
– Видели новости? – спрашивает он, многозначительно глядя на меня.
Он бросает на диван «Ивнинг стандард». Пока папа принимается готовить ужин, я беру газету. На первой странице – коллаж из множества лиц. Большинство из них – это школьные фотографии. На некоторых – подростки, держащие в руках домашних любимцев или целующие призы.
«СМЕРТЕЛЬНЫЙ СОН» – гласит заголовок.
Олли в кухне тихо разговаривает с папой. Я слышу, как он говорит:
– Множество. Вроде бы сотни.
Папа не отвечает. Он кладет в тостер ломтики хлеба, потом тяжело прислоняется к кухонной стойке.
– Слава богу, это не Ферн, – шепчет он.
Я снова смотрю на фотографии, смаргивая слезы.
В нижней части страницы написано: «Продолжение на пятой странице».
Я быстро листаю газету. Сотни смертей. А это значит…
«Этим утром многие в Соединенном Королевстве проснулись в ожившем кошмаре, потому что сразу сотни людей умерли – судя по всему, мирно, во сне. По предварительной оценке, более четырех сотен мужчин, женщин и детей умерли за одну ночь, и коронеры и врачи называют это „таинственной массовой трагедией“»…
Я быстро просматриваю текст дальше. В глаза бросаются отдельные фразы.
«Шестьдесят один человек скончался только в Большом Лондоне…»
«Некоторые члены семей умерших сообщают, что на телах их близких было нечто вроде порезов, хотя позже они исчезли…»
Папа включает новостной канал, и там репортер называет имена некоторых скончавшихся, а пока он говорит, в углу экрана появляются их фотографии. Мне приходится подавить крик, когда я узнаю Эмори, которая, как выясняется, в Итхре руководила маленькой благотворительной организацией.
Я выскакиваю из комнаты, прихватив с собой газету.
– Ферн, милая? – окликает меня папа.
Я прислоняюсь спиной к двери своей спальни и заставляю себя вернуться к газете. Несколько страниц отведены под список умерших в Лондоне, с фотографиями и подписями, в которых вкратце изложены подробности их жизни. И таких страниц много. Я ищу одно конкретное лицо. И наконец нахожу. Лоб на снимке немного больше, подбородок не такой крепкий, и на зубах скобки, – но это, безусловно, Рамеш.
«Райанш Халдар, 15 лет. Ученик Грамматической школы Святой Марии в Боу. Терренс Смедвик, директор школы Святой Марии, рассказал нашему корреспонденту…»
Он жил не так уж далеко от меня. И когда шел за мной к дому Дженни, места были ему знакомы. Мы могли даже проходить друг мимо друга где-нибудь на улице. Я гадаю, почему он сменил имя на Рамеша Хельера, когда стал рыцарем. Наверное, мне бы тоже не хотелось, чтобы кто-то из второй жизни, из Аннуна, узнал меня в Итхре, но благодаря тому, что в Аннуне у меня нет шрамов, я могу не слишком об этом тревожиться. Возможно, Рамеш тоже возвел стену между двумя своими жизнями, так, как сумел.
В Итхре я избегала парней вроде него, зная, что они лишь добавят энергии моим мучителям. Ой, как мило, чокнутая и придурок!  Но мне невыносима мысль о жизни в Аннуне без него, скачущего рядом со мной, отпускающего глупые шуточки, как будто моя улыбка – трофей, за который стоит бороться.

Мне требуется немало времени, чтобы набраться храбрости и вечером открыть мой портал. Этот образ – тело Рамеша, падающее с лошади, и тяжесть его отсеченной головы в моих руках – не отступает. Я беру мамино зеркало с привычного места в ящике моего письменного стола и застываю. Я только и могу, что представить золотого трейтре, ждущего на платформе в Тинтагеле, чтобы добить меня. Даже когда я убеждаю себя, что все будет в порядке, мои руки дрожат так сильно, что открыть зеркало мне удается лишь с третьей попытки.
Я не единственная, кто опоздал. Все собрались в холле. Я замечаю Фебу, прислонившуюся к стене. На лбу у нее глубокая рана, она вся покрыта синяками.
– Мысленно обнимаю тебя. – Она слабо улыбается, когда я бросаюсь к ней. – Но если ты попытаешься обнять меня на самом деле, я заору  от боли.
Самсон и Райф приносят кресло, чтобы Феба села.
– Как ты? – спрашивает меня Самсон. – Я… Мы все тревожились за тебя.
Прежде чем я успеваю ответить, капитан рееви выстраивает всех в ряды. Я впервые оглядываю холл. Похоже, осталось не больше тридцати рыцарей. А из замка прошлой ночью выехало около сотни.
– Здесь все?
Райф качает головой:
– Некоторые не вышли на дежурство. Трусы.
– Ты действительно их осуждаешь? – К нам присоединяется Олли. – Спорим, я тут не один такой, кто очень долго собирался вечером открыть свой портал.
После этого все умолкают.
Когда появляется лорд Элленби, я сразу вижу, что он лишь изображает уверенность. Да, он быстро и целеустремленно шагает, держится прямо – но что-то в нем сломалось. Это уже второй раз за время его руководства рыцарями, когда трейтре устраивают подобный геноцид – когда он теряет своих соратников и друзей; и прошлой ночью погибли те, кого он предположительно должен был защищать. Что может сотворить с человеком такая ноша?
Рядом с лордом Элленби – два знакомых лица. Мерлин со злобным выражением и, к моему восторгу, Андраста. И только мягкое предупреждение в ее взгляде мешает мне тут же броситься в ее объятия.
Лорд Элленби начинает говорить.
– Я знаю, у всех вас много вопросов о прошлой ночи. Но время ответов придет позже. Прямо сейчас мы должны отдать дань уважения…
Мне раньше никогда не нравилось ходить в церковь, но есть особая мощь в том, как десятки людей одновременно склоняют головы; эта мощь куда больше, чем любой Иммрал. Тишина накрывает нас, словно одеяло. Олли, стоящий по другую сторону от Фебы, в молитве закрывает глаза. Мерлин погружает руки в колонны со списком погибших. На его плечах трещат инспайры. Ползущие слова с шорохом останавливаются, и Мерлин извлекает руки из колонны. Лорд зачитывает имена, не глядя в бумагу.
– Эмори Блэр.
Мерлин проводит ладонями по камню – и появляется имя Эмори. Потом происходит нечто странное. Инспайры вокруг нас уплотняются. На нас смотрит лицо Эмори. Ее образ несколько мгновений колеблется, затем тает, когда лорд Элленби произносит следующее имя. И так – весь список. Он словно строит у меня в груди карточный домик. Ритуал повторяется для каждого из погибших прошлой ночью – звучит имя, заносится на колонну, потом возникает образ. И тишина под куполом Тинтагеля постепенно сменяется приглушенными рыданиями. Даже Самсон, обычно такой стойкий, не скрывает текущих по щекам слез. Я жду главного удара, но при этом не могу принять тот факт, что все эти люди ушли от нас.
– Рамеш Хельер.
Карточный домик рушится. Феба молча берет меня за руку, ее грудь тяжело вздымается. Я-то думала, что уже выплакала все слезы днем, увидев некролог Рамеша, но я ошибалась.
Сначала я лишь нашла имя Райанша Халдара в газете. Потом мне понадобилось какое-то время, чтобы отыскать его в социальных сетях. Его родители оставили краткое послание:
«Райанш мирно скончался во сне прошедшей ночью. Мы не можем поверить, что наш милый мальчик, старший брат Сайчи и Кайли, покинул нас. Мы сообщим подробности о похоронах. Но просим всех пока не беспокоить нас, и, пожалуйста, не передавайте наши слова прессе».
Под этим сообщением масса комментариев, почти все – очень короткие. «Покойся с миром, друг! Поверить не могу, что тебя не стало. Ты всегда любил пошутить». Потом, ближе к концу, такое: «Я буду так по тебе скучать, Задира. Однажды ты спас мне жизнь, и мне бы хотелось сделать то же для тебя. Xx ». На фотографии черноволосая девочка с черной помадой на губах, явно из его школы, она показывает пальцем на камеру. Значит, хотя бы один настоящий друг у Рамеша был. Если то, что она написала, правда, значит Рамеш и в Итхре старался помогать людям.
Думая об этом, я чувствую, как из моей головы и из сердца как будто вытягивают  что-то вроде нити. Феба судорожно вздыхает, и я понимаю, что она ощущает то же самое. И эти нити словно обретают форму – сначала это просто клочок голубого света, потом они переплетаются с другими нитями и создают образ. Неточный, пожалуй, немножко более благородный, чем он был на самом деле, но это, безусловно, Рамеш. Образ мерцает, как и остальные до него, потом рассеивается. Сила наших объединенных воспоминаний, пропущенная через горе, сделала его вновь живым, реальным – пусть всего на мгновение.
Когда на колонне записано последнее имя, атмосфера в холле меняется, словно ее промыли.
– Это неправильно, – шепчет Феба. – Люди должны знать, что они не просто умерли во сне.
– Но это к лучшему, что никто ничего не знает, – замечает Райф. – Представь, какой начался бы хаос, если бы все узнали правду.
– Да, понимаю, – сердито бросает Феба. – Просто мне это кажется несправедливым – то, что мы единственные, кому известно, что они погибли, сражаясь. Это нечестно!
На это мы уже ничего ответить не можем. Она права. Это совершенно нечестно.
Лорд Элленби откашливается.
– Без сомнения, вы уже знаете, что все это случилось прошлой ночью по приказу Себастьяна Мидраута. Может, оно так и не выглядит, но мы еще легко отделались. Я получил сообщения, что Корнуолл и Оксфорд уничтожены полностью. Прошлая ночь стала объявлением войны.
Но я понимаю, что тут кроется нечто большее. Длинные столы, за которыми мы должны были праздновать Остару, отодвинуты в сторону. С деревьев оборваны цветы, цветочные гирлянды сняты. Может, это и ерунда на фоне огромной трагедии, но это символ того, что мы потеряли. Мидраут знал. Он знал, что та, последняя ночь должна быть ночью веселья для танов – краткий миг, когда мы могли поздравить друг друга, потому что в Итхре никто даже не подозревает о нашем существовании. Он знал все это и выбрал именно эту ночь, чтобы истребить нас.
– Вы знаете, что мы должны делать, – говорит лорд Элленби. – Уничтожение Мидраута – наша главная цель теперь. Она в приоритете для каждого тана в этой стране. Мы не остановимся, нам ничто не помешает, мы не будем знать отдыха, пока не свершится правосудие. Это ясно?
По холлу разносится громкий ответ:
– Да, милорд!
Я смотрю на Фебу, Наташу и Райфа, у всех от слез покраснели глаза. Я смотрю на Самсона, который больше всех нас видел, на что способен Мидраут. А потом смотрю на Олли, моего врага, моего союзника, мою вторую половину. И тянусь к ним. Один за другим они кладут ладони на мою руку.
– Мы не знаем отдыха, – говорит Самсон.
– Мы не знаем страха, – добавляю я.
– Достанем этого выродка, – говорит Олли.
Мидраут сделал первый выстрел. Но мы будем теми, кто выстрелит в последнюю очередь, даже если это будет последнее, что мы сделаем. И с последним своим вздохом я, если понадобится, заберу с собой золотого трейтре.

42

Андраста подходит к нам после мемориальной службы. Вблизи она выглядит куда более усталой, чем прежде. Ее лицо испещрено мокнущими шрамами. Когда она говорит, в ее груди слышится хрип.
– Это ведь Мидраут, да? Это он такое с тобой сделал? – спрашиваю я.
Андраста кивает:
– Его влияние в Аннуне и в Итхре растет, а наше слабеет. Люди рассказывают о нем, не о нас. Мы не выживем, если наши истории забудут.
– Когда ты впервые привела меня сюда, ты просила спасти тебя. Ты знала, что я владею Иммралом?
– Нет – я говорила просто в момент отчаяния. Я не намеревалась взвалить на твои плечи свою жизнь. Мои братья и сестры рассердились за то, что я помогла тебе проникнуть в Тинтагель. Они больше не доверяют людям с Королевской Силой, но я им сказала, что ты другая.
Я думаю о том, что я сотворила с Дженни, и внутренне сжимаюсь.
– Я попытаюсь вас спасти, ты ведь знаешь.
Андраста улыбается в ответ на мои слова, но это грустная улыбка, словно она мне не верит. Я провожаю ее взглядом, когда она медленно отходит – теперь ее хромота стала заметнее.
Мы куда острее ощущаем отсутствие павших товарищей, когда отправляемся патрулировать. Несмотря на наши потери, бедеверы все же пострадали меньше, чем любой из других полков.
– И все благодаря тебе, Ферн, – говорит Самсон. – Мы это знаем, и мы этого не забудем.
Кое-кого из наших рыцарей переводят в другие полки, чтобы пополнить их численность. Амину назначили командиром ланселотов. Это для нее нечто вроде подслащенной, но горькой пилюли: они с Эмори были очень близки.
Проходит еще один ритуал скорби по погибшим. Но уже не в Тинтагеле, а в закрытом саду, где янтарный монумент установлен в память о массовом убийстве рыцарей пятнадцать лет назад. Мы вешаем на ветки свои ленточки. Никакие слова не могут заполнить пространство между моими горем и гневом, но я все равно пытаюсь. «Рамешу, – пишу я на ленте. – Ты меня раздражал, и ты слишком много говорил. Ты стал моим другом против моей воли. А теперь тебя нет, но я хочу, чтобы ты вернулся».
Я замечаю, как Олли вешает свою ленту на нижнюю ветку, и тайком читаю надпись: «Рамеш… ты знал, каков я на самом деле, но я все равно тебе нравился. Спасибо».
Рядом с первым янтарным монументом возведен второй, в нем – оружие шестидесяти одного павшего. Мои товарищи долго простояли перед ним в слезах. Я поначалу могу лишь беспомощно смотреть на черную авторучку, на которой выгравировано имя: «Райанш Халдар», но через какое-то время обнаруживаю, что меня тянет к первому монументу. Олли говорил, что трейтре вырезали что-то на бывшем оружии своих жертв. И действительно, на каждом предмете я вижу одни и те же слова: «В загробном мире тебя ждет покаяние».  Я иду вокруг монумента и вижу те же слова на игрушечных машинках, браслетах, запонках, куклах. «В загробном мире тебя ждет покаяние». Чем больше я их читаю, тем более зловещими они выглядят. А потом я вижу кисть для живописи, испачканную цветными красками, – внизу, почти у самой земли, – и на ней другая надпись: «Я заявляю право на эту жизнь ради Себастьяна Мидраута».
– Мерзкие слова для такой мягкой женщины, – говорит лорд Элленби.
Он стоит по другую сторону монумента, наблюдая за тем, как я рассматриваю кисть.
– Это оружие первого убитого рыцаря. Мы так и не смогли понять, почему для нее выбрана другая надпись.
Лорд Элленби когда-то уже говорил о первых людях, убитых золотым трейтре. А эта женщина была здесь не на своем месте, как и я.
– Это было оружие Эллен Кассел?
Лорд Элленби кивает:
– А бита для крикета рядом с ней принадлежала Клементу Ригби. Мы нашли их оружие, но никаких следов их тел.
Я готова задать следующий вопрос, но в этот момент харкеры и рыцари, стоящие на страже у входа в сад, подают знак лорду Элленби. Пора возвращаться в Тинтагель. Тем более с лордом уже не поговорить наедине.

Первое патрулирование после нападения трейтре проходит молчаливо; это совсем непохоже на наше прежнее ликование. Когда Самсон через шлем получает сообщение, все в нашем полку напрягаются. Да, вроде бы это обычное дело, но уже ничто и никогда не станет обычным. Сообщение уводит нас глубоко в лабиринт узких улочек Шордича, и я догадываюсь, что каждый думает о том, как легко было бы трейтре устроить здесь засаду на нас. Но вот мы замечаем цель. Маленькая девочка окружена снами своих приятелей: обычные шумные дети. Мы подъезжаем ближе, и я вижу, как рты и носы вытягиваются в морды, хотя эти морды и покрыты кожей, а не шерстью.
– Смотри, Дональд, – говорит Феба.
Ее лев понимающе рычит.
Я не сразу понимаю почему – а потом замечаю мягкую игрушку, которую сжимает в руках малышка, прячась от детей-волков.
– Смешанный кошмар, – говорит в наших шлемах Райф. – Отравители и стая. Со всех сторон опасность, ребята.
Мы выстраиваемся в кольцо вокруг группы. Самсон подбирается ближе к сновидице, готовый в нужный момент оказаться перед ней. Мы нападаем одновременно, Самсон проскальзывает между сновидицей и ее мучителями, блокируя главаря детей-волков, а мы подходим с боков. Мы действуем неловко. Мы обычно инстинктивно понимали, кто из нас какой из кошмаров должен перехватить. А теперь нам приходится думать о прорехах в наших рядах и о том, кто их прикрывает теперь. Но все же мы находим нужный ритм. Самсон сбивает сразу четверых детей-волков, выпуская одну стрелу из лука, а другими пользуясь как рапирами. Райф подпрыгивает и зависает в воздухе, как газель, его дубинка опускается точно на одного волчонка, и это слегка сбивает с толку Олли. Я тоже пытаюсь нанести удар, но с трудом управляюсь со своим ятаганом.
Когда наконец последний ребенок-волк уничтожен, мы позволяем себе редкий момент радости. После событий прошлой ночи нам нужно осознание успеха. Но удовлетворение продолжается недолго. Инспайры оживают и формируют новых детей-волков. Они всей стаей бросаются за девочкой, рыча и щелкая зубами.
– Слишком уж быстро, – говорит Самсон. – Отравители обычно не восстанавливаются в ту же ночь.
– Они очень сильны в ее голове, – говорит Олли. – Я даже отсюда ощущаю ее страх.
– Надо выяснить, можем ли мы ее разбудить, – говорит Райф. – Харкеры? Где у нас ближайший портал?
Но я сосредоточена на Фебе. Она пристально смотрит на малышку. Одна ее рука крепко стиснула гриву Дональда. Я перевожу взгляд, глядя по очереди на Фебу, Дональда и малышку, прижимающую к себе симпатичного медведя, и вдруг понимаю, что мне нужно сделать.
– Дай-ка я попробую кое-что, – говорю я.
Я следую за сновидицей, вытянув руку, проверяя инспайров, что создают игрушку в ее руках. Вот. Я нащупала их край. Теперь я ощущаю, насколько крепко девочка держится за медведя. Потрескивание в моем мозгу опускается по шее, по плечам и рукам, выскакивает из кончиков пальцев к девочке.
«Расти, – приказываю я. – Стань реальным».
Возникает сопротивление. Девочка слишком ярко воображает своего медведя, она держится за него ради успокоения. Я мысленно немножко подталкиваю ее, стараясь слегка отодвинуть ее воображение от игрушки, лишь бы взять медведя под свой контроль. Девочка вздрагивает, отступает еще дальше от своего кошмара… и этого достаточно. Игрушка вырывается из ее рук. Она вертится в воздухе, втягивая инспайров, как торнадо. И растет, растет и наконец, упав на землю, раскрывается. Огромный медведь привлекает к себе девочку и прячет в мех на своем животе. А потом смотрит сверху вниз на щелкающих зубами детей-волков. И. Он. РЫЧИТ.
Я никогда не забуду это мгновение. Мгновение, когда дети-волки шарахаются прочь от медведя, лопаются один за другим, снова превращаясь в инспайров. И то, как малышка смотрит снизу вверх на медведя, огромного и живого, говорит о том, что она раз и навсегда нашла своего защитника. В груди каждого рыцаря живет некая свеча, огонек, который загорается, говоря нам, что мы не зря существуем на свете, что мы сделали нечто стоящее. Боже мой, как это захватывает…
Для остальных членов нашего полка эта победа – как возобновление клятв всегда оставаться танами. Трейтре не сломили наш дух. Пока еще нет.
Мы не спеша едем вдоль южного берега, Темза слева от нас кишит парусными суденышками.
– А ты помнишь, – говорит Феба, – как Рамеш решил, что видит гигантскую черепаху, и прыгнул в воду?
– Поверить не могу, что он решил, будто сможет ее оседлать, – говорит Райф.
Мы смеемся. Это грустный, нежный смех.
Рамеш. Или, как я должна теперь называть его, Райанш.
Сообщение появилось в Сети днем.
«Похороны Райанша состоятся в пятницу, тридцатого марта, в четыре часа, в церкви святой Маргариты.
После этого в нашем доме будут скромные поминки. Приглашаем всех его друзей».
Наташа предупреждала нас, что не следует видеть наших павших в реальной жизни.
– Это нечто вроде неписаного правила, – сказала она. – Я понимаю, это выглядит как некое ограничение, но так лучше для умерших.
– Ты сама теряла кого-то в Аннуне? – спросила тогда Феба.
– Только раз, около семи лет назад, но это был мой лучший друг. Я пошла проводить его, но лучше бы я этого не делала. Оказалось, что его друзья в реальной жизни были весьма неприятными. И он сам совершенно не был похож на того, кем был в Аннуне. Даже имя было другим. В общем, это изменило мои воспоминания о нем. Все перепуталось.
Что ж, я ведь уже знаю, что Рамеш выглядит совсем не так, как выглядел в Аннуне, и у него тоже другое имя. Но судя по тому, что я прочитала в Сети, он не слишком отличался от знакомого мне Рамеша. В общем, не мне смотреть свысока на тех, кто хотел начать здесь новую жизнь. Мне кажется, что я должна пойти на похороны Рамеша, что это единственный способ отблагодарить его за то, что он сделал для меня. Он был преданным другом, открытым человеком, и он заставил меня думать о людях по-другому, и я начинаю теперь понимать, что значит настоящая дружба.

43

Март 1996 года 
Взгляд Уны обежал рыцарский зал, как только она в него вошла, – так же как и каждый вечер в последнюю неделю. И снова Эллен не появилась. Уна увидела, что Лайонел и Клемент углубились в беседу, устроившись в креслах в углу.
– Харкеры не могут ее найти, – сообщил Лайонел Уне, когда она подошла.
– Уже шесть дней. Она не могла бодрствовать… – Клемент попытался сделать подсчет, – так много часов.
– А это значит одно из двух, – сказала Уна. – Или она мертва, или жива, но не может попасть в Аннун.
Трое рыцарей переглянулись, на их лицах отразилась общая тревога.
– А знаете, я искал, – тихо сказал Клемент, оглядываясь вокруг и убеждаясь, что никто их не слышит. – В Итхре. Искал ее.
Он склонил голову, явно ожидая осуждения.
– Я тоже, – сказал Лайонел.
– И я, – сообщила Уна.
Они засмеялись, но не слишком громко, чтобы случайно не рассердить Себастьяна Мидраута, который с кем-то совещался в другом конце зала.
– Уна Горлойс, можешь подойти ко входу в замок?
Уна вскочила на ноги и была за дверью, прежде чем другие хотя бы подумать успели о том, чтобы последовать за ней. Она промчалась мимо столов харкеров, в ее голове проигрывались разные сценарии. Ей не могли грозить неприятности, потому что на этот раз она не сделала ничего дурного – по крайней мере, ничего такого, что могли бы обнаружить харкеры. Это ведь должна быть Эллен, нет? Один из харкеров ждал ее у двери замка. И кивнул:
– Она снаружи.
Уна рванулась с места. Что могло произойти? Если Эллен ранена, ее ведь должны были сразу отправить в госпиталь, так? Выскочив на крыльцо, Уна быстро огляделась в поисках подруги. Ну да, вон она, стоит на платформе, сжимая в руке свой портал. В другой руке она держит свое оружие – огромный клык, – словно ждет нападения даже внутри стен замка. Уна подбежала к ней, они обнялись и так замерли надолго.
Эллен не была ранена – по крайней мере, Уна ничего такого не заметила. И она походила на мягкую игрушку, из которой вытряхнули набивку.
– Где ты была? – прошептала Уна.
– В Итхре.
– Бодрствовала?
– Я приняла несколько таблеток, которые позволили мне спать без снов.
– Может, войдем в замок?
– Нет. Пожалуйста, не заставляй меня.
Уна едва могла расслышать голос Эллен, хотя они склонили головы друг к другу.
– Я никогда не стану тебя заставлять что-то делать, – ответила Уна.
Она понимала, что ей нужно быть очень осторожной.
– Может, прогуляемся тогда по саду? – предложила она.
Наконец Эллен кивнула. И как много раз прежде, Уна просунула руку Эллен себе под локоть.
Они молча обошли замок. Аптекарский сад словно выглянул из-за угла Тинтагеля, как застенчивое дитя. Несколько аптекарей занимались растениями, но никто из них не поднял головы.
– Я просто… Это все слишком для меня – то, что здесь происходит, – заговорила в конце концов Эллен. – Я хочу помочь. Я действительно  хочу помочь. Это так важно – то, что мы делаем, правда ведь?
– Ну да. Но мы и сами еще недавно были сквайрами. Мы же еще только учимся.
– Однако если мы упускаем всего одного сновидца, если мы не можем одолеть один-единственный кошмар, кто-то умирает. Мы точно так же можем быть убийцами.
– В Итхре мы ведь не называем убийцами полицейских или врачей, если они не могут кого-то спасти.
– Ты думаешь, что я катастрофично мыслю.
– Я даже не знаю, что это значит, дорогая.
– Знаешь. – Эллен улыбнулась.
Уна защищала свою подругу со дня их первой встречи, но не потому, что считала Эллен слабой. Эллен много раз проявляла себя во время патрулирования. Она была рассудительным воином, а ланселотам именно это и нужно было, в отличие от горячих голов вроде Уны и Клемента. Именно Эллен обычно находила другой подход к кошмару или же удивляла всех в момент, когда сражение казалось проигранным, побеждая с помощью своего клыка, невесть от какого монстра произошедшего.
– Если бы не панические атаки… – начала Уна.
– Они становятся сильнее.
– Ты помнишь, что ты делала в тот день, когда мы познакомились? – спросила Уна.
– Мне кажется, это было так давно.
– Ты шикнула на Себастьяна Мидраута, выразила неодобрение. Ты шикнула  на самого могущественного тана, какого только видел Аннун после Артура. Я бы так не смогла.
Эллен засмеялась, Уна засмеялась. Их веселье донеслось до замка, и показалось, что сам Тинтагель смеется вместе с ними. Но за смехом Уны закипал гнев. Не на Эллен, но из-за всей этой ситуации. Эллен была слишком молода, чтобы становиться таном тогда, когда она им стала. Некоторые люди способны справиться с подобным в пятнадцать лет, а некоторые – нет. Почему те, кто ищет танов, не могут этого понять? Почему за века никто не изменил правила? Это же варварство. Они теряли талантливых рыцарей из-за слишком негибкой системы.
Уна сжала руки Эллен:
– Я не могу тебя удержать, если так для тебя лучше, дорогая. Но если ты останешься, обещаю, я найду способ помогать тебе. Возможно, потребуется какое-то время, но я не брошу попыток, пока не добьюсь своего.
– Если такое было бы возможно, разве они не справились бы уже давно, как ты думаешь? – спросила Эллен.
– Они  – не я.  Ты когда-нибудь видела, чтобы я сдавалась?
Эллен посмотрела на нее с горячей верой во взгляде. С той верой, которую люди возлагают на бога или на родителей; с той верой, которая никогда не возвращается, если ее обрушить.
– Нет. Нет. Я знаю, ты найдешь способ.

44

Наступила пятница, но я все еще лежала в постели. И чтобы убить время до того, как мне нужно будет идти на похороны, я решила немного порисовать. Но моим планам помешал папа, принесший мне на завтрак яйца по-бенедиктински.
– Не стоит этим заниматься, милая, – говорит он, ставя поднос на мой письменный стол и отбирая у меня лист. – Если ты достаточно здорова для того, чтобы рисовать, ты достаточно здорова и для того, чтобы учиться. Вполне можешь и в школу вернуться.
Я фыркнула и надулась, но он был непреклонен. Мне придется найти какой-то способ вырваться на похороны Рамеша.
План я придумываю во время обеденного перерыва. Проскользнув в женский туалет, я шарю в сумке в поисках кое-какой косметики. Я как раз накладываю на подбородок белую пудру, когда в туалет входит Лотти Мидраут. Я застываю, отвращение и гнев превращают меня в цементную глыбу. Она колеблется, увидев меня, но потом тоже подходит к зеркалу. Я стараюсь вести себя как ни в чем не бывало, словно рядом со мной не стоит дочь массового убийцы. И гадаю, известно ли Лотти, что на самом деле представляет собой ее отец.
Я чувствую, как она искоса посматривает на меня.
– Я вовсе не пытаюсь выглядеть хорошенькой или что-то в этом роде, – огрызаюсь я.
– Конечно нет. Макияж вряд ли тут поможет.
Она отступает назад и всматривается в меня более внимательно, когда я рисую под глазами красные тени. А потом говорит нечто неожиданное:
– Ты просто хочешь увильнуть от уроков. Я так делала, когда мне хотелось сбежать домой и дрессировать моего щенка. Но ты все неправильно делаешь. Иди-ка сюда.
И она разворачивает меня и отбирает у меня кисточку. Прежде чем я успеваю что-то сказать, она проводит ею по моей коже:
– Насколько больной ты хочешь выглядеть?
– Ну… я не знаю. Не слишком. Просто как будто у меня мигрень или что-то в этом роде. Может, кровотечение из носа?
– Ладно, погоди.
Лотти роется в собственной сумке, ищет карандаш для подводки губ. Мое смущение из-за ее присутствия усиливается тем, что она сможет увидеть волоски у меня в носу. Она ведь ничем мне не обязана. А если она хочет выдать меня, как только я получу разрешение уйти? Может, она участвует в каком-нибудь хитроумном плане ее отца и хочет довести меня до исключения из колледжа?
– А ты действительно болела в последние дни или просто прогуливала все это время? – спрашивает Лотти.
Мне хочется сказать ей, что причина моего отсутствия в школе в том, что ее отец убил десятки моих друзей.
– Действительно болела, – вместо этого говорю я. – Даже в больницу попала.
– Черт…
Лотти тянет это слово, деля его на два слога: «Че-ерт».
Она улыбается, и я вдруг замечаю, что осторожно улыбаюсь в ответ.
– Ну вот.
Она заканчивает, я смотрюсь в зеркало. Поработала она на славу. Я выгляжу вполне больной, под носом у меня – размазанные красные пятна, как будто я пыталась вытереть кровь.
– Ты могла бы быть гримером в кино, – говорю я.
– Я могла бы быть много кем, – с важным видом отвечает она и начинает заниматься собственным макияжем.
Я понятия не имею, что сказать на такое уверенное заявление.
Когда Лотти уже уходит, я брякаю:
– Твой отец…
Она ждет, чтобы я договорила, но я и сама не знаю, что хотела сказать. «Твой отец задумал массовую промывку мозгов во всей стране»?
– Ох, только не говори, что он и тебе нравится, – вздыхает наконец Лотти. – Послушай, Ферн, я уверена, что ты хорошая, но, если серьезно, вся эта сделка с людьми нашего возраста, чтобы его все полюбили, просто жесть.
– Я не… – негодующе начинаю я, но Лотти уже ушла.
В классе учитель химии бросает на меня взгляд – и тут же отправляет домой.
– Возьми такси, ладно? Тебе не стоит спускаться в метро в таком состоянии.
Ох, вот еще одно доказательство того, как мало эти люди знают о моей семье. Как будто у нас есть деньги на поездку на такси через весь Лондон! Но, направляясь к метро и стирая с лица раскраску Лотти, я чувствую себя лишь чуть-чуть виноватой. Прощание с Рамешем куда важнее, чем всякая наука.
Церковь, каменное викторианское строение, находится в середине огромного кладбища, не так уж далеко от того, на котором похоронена моя мать. Подойдя ближе, я вижу знакомую фигуру – кто-то обнимает женщину, которая может быть только матерью Рамеша. Фигура мягко отстраняется, потом отходит по другой тропинке. Я не сразу, но понимаю, что именно, судя по всему, делает Хелен Корди. Конечно, семья Рамеша – тоже ее избиратели. И как это порядочно – отдать дань уважения и уйти до того, как ее присутствие превратит похороны в пиар-акцию.
Я подхожу к матери Рамеша – женщине с пепельными волосами и таким же, как у Рамеша, носом. Она протягивает мне листок с расписанием службы. На первой странице – фотография Рамеша. А я невольно думаю о том дне, когда в последний раз видела его лицо.
– А ты откуда знаешь Райанша? – спрашивает женщина.
Приходится врать.
– Мы познакомились в Интернете.
– А… Ну да, он любил все это… Спасибо, что пришла. Думаю, ты можешь знать его даже лучше, чем некоторые его школьные друзья.
Она бросает мрачный взгляд на группу девочек, которые делают селфи, изображая грусть. Мне одновременно хочется и сбежать, и обнять эту женщину. Должно быть, это ужасно – видеть, что твой ребенок на самом деле был не слишком популярен. Может быть, и папа держался бы так же, если бы я погибла в Аннуне. Я представляю Лотти и ее болтливых дружков. Нет, папа сделал бы вид, что меня очень любили в колледже Боско, он бы просто закрыл глаза на все остальное.
Я нахожу скамью в задней части церкви и оглядываюсь вокруг. К счастью, капюшон, который я надела, чтобы скрыть волосы и лицо, здесь не так уж неуместен, как я того боялась. Церковь полна людей постарше, и я предполагаю, что это родственники Рамеша, и люди из его школы, которые просто воспользовались возможностью освободить день, и несколько ребят в капюшонах, которые, похоже, были ему настоящими друзьями.
Органист играет проникновенную мелодию, саундтрек к одному фильму. Мне она нравится и вызывает у меня улыбку и боль при мысли, что Рамеш, должно быть, тоже любил этот фильм. И я гадаю, что еще было у нас общего.
Я тайком рассматриваю всех, ища кого-нибудь, кто вроде бы пришел сюда на свой страх и риск. Девочка-готка, которая говорила, что Рамеш спас ей жизнь, сидит ближе к передним рядам. Еще несколько человек рассыпаны вокруг, но я не узнаю среди них танов. Однако, как только начинается служба, дверь церкви снова открывается, внутрь проскальзывает кое-кто, кого я знаю. Олли. Он смотрит на меня, прежде чем сесть на другом конце моей скамьи. Мы старательно игнорируем друг друга весь следующий час. Присутствие Олли помогает мне сдержать слезы. Отец Рамеша читает какое-то стихотворение сухим, скрипучим голосом. Средняя сестра Рамеша произносит короткую речь, оглядывая присутствующих с холодной злобой, как будто требуя, чтобы мы горевали так же сильно, как она.
Я знаю, что должна сосредоточиться на Рамеше, но зрелище его горюющей семьи придает реальности тому, чем я занимаюсь каждую ночь. До сих пор я умудрялась разделять две мои жизни. Было легко думать о Фебе, и Самсоне, и остальных как о своего рода снах. Но когда я сижу здесь и вижу, как гроб с телом Рамеша проносят мимо меня, это делает уж слишком реальными события в Аннуне.
Я решаю не идти на поминки. Это слишком рискованно – мне могут начать задавать слишком много вопросов. Олли, похоже, думает так же, потому что мы оба шагаем по дороге в сторону дома, вместо того чтобы повернуть налево, как другие собравшиеся.
– Знаешь, что я никак не могу выбросить из головы? – говорит Олли.
– И что?
– Что Мидраут полагает, будто он абсолютно прав. Он уверен, что мы мешаем ему спасти всех.
– Откуда ты знаешь?
– Я это почувствовал в той его коробке. Для него любой, кто пытается его остановить, действует против интересов всего человечества. Он по-другому просто не может думать. Это было самым тяжелым, когда я касался той коробки. Впустить его чувства в свою голову. Меня его мысли как будто помоями облили.
Я ничего не говорю. Прежняя, другая Ферн, скорее всего, бросила бы что-нибудь язвительное насчет того, что мысли брата и без того уже грязны, но теперь я знаю, что мстительность Олли имеет те же корни, что моя жалость к себе, – и это страх. Но если я не полностью безнадежна, то и он тоже.
Когда мы уже близко к дому, я соображаю, что наш самый короткий маршрут проходит мимо того места, где обычно болтаются Дженни и ее банда. И чувствую, как Олли рядом со мной напрягается.
– Как ты думаешь… – начинает он.
– Нет, – говорю я. – Хватит бегать от этой коровы.
И я не шучу. Дженни теперь – просто мошка. И если я не могу встретиться лицом к лицу с ней, то как я намереваюсь столкнуться с Мидраутом?
Мы идем дальше, готовясь к тому, что может произойти. Когда мы видим ее, сидящую на низкой стене и болтающую ногами, я поверить не могу, какой юной она выглядит. Заметив нас, Дженни спрыгивает на тротуар. Ее дружки толпятся за ней.
Я прячу руки в карманы. Олли тоже. Он смотрит прямо вперед, но я встречаю взгляд Дженни и не отпускаю его, пока мы приближаемся. Моя кровь мчится куда более агрессивно; мышцы напряглись. Если бы мы сейчас были в Аннуне, клянусь, вокруг меня искрили бы вовсю инспайры, настолько сильной я себя чувствую. Но Дженни тоже это осознает, потому что, хотя и кажется, что ей хочется что-то затеять, она так и не делает шага в нашу сторону. И только когда мы проходим мимо нее, так близко, что я вижу заклепки на ее сумке, я наконец прерываю зрительный контакт. Я знаю, что Дженни не пойдет за нами. Чары, которые она некогда навела на меня, разрушены, а то, что было разрушено между мной и Олли, наоборот, начинает восстанавливаться.

45

Мы смогли отпугнуть Дженни, но это не значит, что я могу справиться с каждым, кто настроен против меня. Дела идут все хуже. Влияние Мидраута становится сильнее. Его кошмары сделали нечто большее, чем просто пустили корни; они уже выросли в сильные, жизнестойкие деревья, которые перекрывают весь свет. Я теперь хожу в школу пешком, хотя это и означает, что из дома я вынуждена выходить в шесть утра и отказаться от регулярных посещений маминой могилы, – потому что поездки в метро слишком тяжелы для меня в эти дни. В любом случае я не чувствую прежней потребности сидеть перед ее могильным камнем, когда у меня есть ее портрет в шкафчике в Тинтагеле.
Но все достигает апогея одним жарким апрельским днем. Это час пик, Стратфорд переполнен заезжими покупателями, и местными, и пассажирами, и я далеко не сразу замечаю человека в костюме – этот тип то и дело оглядывается на меня, когда я пробиваюсь сквозь толпу в торговом центре. Я случайно ловлю его взгляд, он застывает на месте, и я чуть не налетаю на него.
– Что вам нужно?
Он наклоняется ко мне, его полноту не маскирует сшитый на заказ костюм.
– Что?
– Вы меня преследуете.
Я отступаю назад, но он шагает вперед. Теперь, вблизи, я вижу, что он дрожит от злости. Его кулак сжат так крепко, что побелели костяшки пальцев.
– Я… я просто иду домой, – бормочу я.
Он фыркает и делает еще шаг вперед, и я наконец оказываюсь прижатой к стеклянной витрине обувного магазина. Другие покупатели спешат мимо, опустив головы.
– Что, нацелилась на мой бумажник, да? – Он выхватывает бумажник из кармана и размахивает им перед моим лицом. – Ладно, сейчас разберемся. Вообще-то…
Он достает еще и телефон, и в другой ситуации я бы посмеялась над этим, потому что он пытается удержать в одной руке и телефон, и бумажник. И набирает 999.
– Полиция! Меня преследует некая особа странного вида!
Я не жду, пока он скажет что-то еще, а просто проскальзываю мимо него и пускаюсь наутек. Он что-то кричит мне вслед сквозь толпу покупателей, которые изумленно смотрят на девочку, отталкивающую их с дороги. Какая-то женщина пытается меня остановить, явно приняв за воровку.
– Я тебя запомнил, чудище! – это последнее, что я слышу перед тем, как поворачиваю за угол и оказываюсь на безопасном расстоянии.
Последнюю милю до дома я бегу со всех ног. Захлопываю за собой дверь, закрываю ее на цепочку и только после этого позволяю себе без сил прислониться к ней. Я прижимаю ладони к глазам, глубоко дышу, чтобы удержаться от слез. Когда Олли возвращается домой, ему приходится колотить в дверь, чтобы я его впустила.
– Что случилось? – спрашивает он, едва увидев меня. – Что, Дженни что-то натворила?
– Мидраут.
Я наконец перестаю сдерживать слезы. Олли хватает меня за предплечье, как будто хотел бы обнять, но не уверен, что мне это понравится.
– Идем, – говорит он. – Папа оставил нам пирог с рыбой.
Олли включает телевизор, пока мы едим. Я чувствую все это время необъяснимую неловкость. Мы не из тех семей, что сидят в дружелюбной тишине, следя за событиями какой-нибудь костюмированной драмы. Единственная тишина, которую мы всегда понимали, – это пассивно-агрессивное молчание. Но мне нравится этот спектакль, так что, когда мы справляемся с едой, я беру тарелку Олли и мо́ю ее вместе со своей.
– Вот видишь, мы можем быть как все, – говорит он, наверное тоже смущенный новым поворотом событий.
Я улыбаюсь:
– Говори за себя.
Постановка заканчивается, и новости бросают нам очередной вызов.
– «И восходящая звезда правительства, Себастьян Мидраут, сегодня тоже высказался насчет таинственного феномена – смерти сразу четырех сотен человек во сне…»
– Выключи, – говорит Олли.
Но я даже попытки не делаю взять пульт. Я хочу знать, к чему ведет Мидраут; я хочу знать, как он превратит это массовое убийство в голоса в свою поддержку. Я жду, когда пойдет запись с его выступлением.
– «В то время как семьи умерших во сне требуют изучения странного явления, – продолжает диктор, – член парламента от Челси Себастьян Мидраут предполагает некую альтернативную причину события…»
Идет врезка выступления Мидраута, стоящего на каком-то возвышении. И снова я отмечаю, что он отстраняется от традиционного микрофона, говорит негромко и полагается на силу своей харизмы, чтобы заставить слушателей замолчать. Он рассуждает об опасности науки, прогресса ради прогресса. Он подспудно предполагает – так, что никто не смог бы обвинить его в отсутствии сочувствия к умершим, – что, возможно, причина их смерти кроется в чем-то другом. И при этом он на самом деле осторожно внушает слушателям, не выражая это прямо в словах: «Вы присмотритесь к умершим. Они были посторонними. Они были странными. Может быть, они сами навлекли это на себя. Вам нечего бояться, если вы сами – не Другие». И когда он умолкает, аудитория разражается аплодисментами.
Как только я вхожу в Тинтагель, я чувствую, как мой гнев объединяется с гневом каждого в замке. Люди перешептываются о заявлении Мидраута, ругаются. В рыцарском зале Райф и Амина плачут. Феба сидит в кресле, в котором прежде всегда сидел Рамеш, и рассеянно поглаживает Дональда. Боль утрат еще не утихла внутри, а нас заставляют пережить это снова…
Самсон из угла окликает меня:
– Нас хочет видеть лорд Элленби. Идем.
По пути из зала мы прихватываем с собой Олли.
Лорд Элленби – первый по-настоящему спокойный человек, которого я вижу после прихода в Тинтагель. Капитаны других подразделений уже здесь. Он показывает нам, куда сесть.
– Мы получили сообщения от разведок в Манчестере и Эдинбурге, что Мидраут, похоже, готовит новую атаку, скоро. Они заметили несанкционированные порталы в разных частях городов, там, где обычно собираются сновидцы. Пока эти порталы не кажутся связанными с кем-либо в Аннуне, что озадачивает, потому что такое, вообще-то, невозможно. Поэтому мы предполагаем, что это дело рук Мидраута.
– Здесь мы ничего такого не замечали, сэр, – говорит Самсон, – но это не значит, что таких порталов нет в Лондоне. Как вам известно, у нас недостаточно людей, мы только и можем после Остары, что защищать сновидцев.
– Я знаю, Самсон, и я ничуть вас не виню. Майси, вы что-нибудь заметили?
Капитан харкеров качает головой:
– Мы за последние месяцы видели много странного, сэр, но незаконных порталов не обнаружили.
– Вот это и тревожит меня, – вздыхает лорд Элленби. – Нет признаков того, что Мидраут устроил крепость где-то еще в Аннуне, и никаких признаков активности трейтре в других местах. И это заставляет меня думать, что он собирается повторить нападение, связав те порталы с Лондоном, чтобы выслать своих трейтре из Музея мадам Тюссо в другие части страны. Но нам необходимо знать, кого он выбрал своей целью и когда готовится напасть.
– Я не могу одобрить новую попытку проникновения в его ряды, – говорит капитан аптекарей.
Когда и кто.  Я отчаянно напрягаю мозг, ища что-нибудь стоящее, что можно добавить к обсуждению.
– А все это выглядит так же, как то, что он делал пятнадцать лет назад? – спрашивает Олли. – Можем мы что-то вычислить благодаря этому?
Пятнадцать лет назад… Я вдруг ощущаю уверенность, что должна знать нечто полезное… оно прячется где-то в дальнем уголке моей памяти…
– Белтейн! – внезапно вырывается у меня.
Семь лиц тут же поворачиваются ко мне.
– До Белтейна всего неделя, сэр. – Я смотрю на Олли в поисках поддержки. – Помнишь мамины записи в Итхре? Она часто упоминает первое мая.
– Верно, – соглашается Олли. – Он предпринимает атаки в те дни, когда барьер между Итхром и Аннуном становится самым слабым.
– Тогда, должно быть, ему легче использовать свой Иммрал, – предполагает капитан венеуров. – И наверное, сознание сновидцев становится более восприимчивым?
Лорд Элленби медленно кивает:
– Это имело бы смысл. Ферн, Олли, вы можете припомнить еще что-то из записей Уны, что пригодилось бы нам?
Мы с Олли качаем головами.
– Мы прочитали все, что нашли в Аннуне, – говорит Олли. – Но там она, вообще-то, и не говорит о Мидрауте.
– Да, наверное, она и не должна была, – мрачно произносит лорд Элленби. – Если она основную часть своих исследований проводила тогда, когда он был главой танов, она могла бояться, что записи попадут не в те руки. Ладно, займитесь ими еще раз сегодня. Если Мидраут действительно нападет уже через неделю, у нас почти нет времени, чтобы организовать контрмеры. А пока вы заняты, я посоветуюсь с другими сообществами танов.
Мы с Олли спешим обратно в рыцарский зал и достаем из своих шкафчиков старые записи мамы – но лишь в немногих из них вообще упоминается Мидраут. И эти страницы не являют собой аккуратные аннотации или заметки исследований; они полны эмоций. И все эти записи датированы позже марта 2005 года, когда золотой трейтре убил лучшую подругу мамы, сделав ее своей первой жертвой. Примерно через месяц после того первого нападения мама рассуждает уже чуть более философски.
Мы тратим слишком много времени, сосредоточиваясь на том, что превратило его в монстра. Но вместе с тем, что пугает нас, самое важное – выяснить, что делает его человеком. 
Я записываю эти слова; они заставляют меня думать о моем собственном столкновении с золотым трейтре и о том, как внимательно он меня слушал.
К тому времени когда остальные возвращаются с патрулирования, мы уже снова складываем последние страницы в стопки.
– Ничего! – взрывается Олли. – Она написала сотни страниц об этих чертовых морриганах и философии страха, но не потратила ни минуты времени на то, чтобы понять, что может дальше сделать Мидраут?
– Ладно, это всегда было рискованно, – говорит Самсон. – И что нам действительно необходимо, так это иметь кого-то в стане врага, однако мы уже испробовали все возможные подходы, и безуспешно. Мидраут теперь по-настоящему осторожен, после моего трюка. Что ж, по крайней мере, у нас есть вероятная дата, спасибо за это тебе, Ферн.
Но замечание Самсона наводит меня на одну мысль.
– Ох, – говорю я. – Может быть, у вас есть и кое-что поболее.

46

Харкерам нужно совсем немного времени, чтобы найти Лотти в ее воображаемом доме в Челси. И нас ждет первая порция дурных вестей. Дом Мидраута был под наблюдением уже пятнадцать лет, но его там ни разу не замечали, и более того: те рыцари, которые пытались туда проникнуть, возвращались другими. Да, они были живы, но только номинально.
И все равно мы должны попытаться.
– Рискованно, да, и, боюсь, точно так же опасно, как возвращение Самсона, но ты права, Ферн, – говорит нам лорд Элленби, когда мы садимся на Лэм и Балиуса. – Но вы могли бы найти в памяти Лотти Мидраут что-то такое, что поможет нам понять его замыслы. Стоит рискнуть.
Лорд Элленби взволнован, и это заставляет меня нервничать. Если я ошибаюсь, то даю им всем пустую надежду.
Я хорошо знаю этот район благодаря колледжу Боско, – меня никогда не приглашали к кому-то домой, но я слышу разговоры о том, кто на какой улице живет. Все дома здесь – викторианские громады с террасами. А некоторые имеют еще и цокольный этаж, заглубленный, как подводная часть айсберга, – внизу скрываются гимнастические залы и бассейны.
Но дом Себастьяна Мидраута – это совсем другой уровень. В этой части Лондона не много подобных домов, и этот как раз такой. Обсаженная дубами подъездная дорога ведет к зданию с окнами по обе стороны парадной двери. В Аннуне на всех деревьях сидят попугаи и обезьяны. Но здесь на толстой ветви лежит леопард, он начинает дергать хвостом, заметив нас с Олли.
Дом Мидраута не охраняют авентуры, как его крепость в Королевском арсенале, но все равно никак не избавиться от тревожного ощущения, что за нами кто-то может наблюдать. Мы не ступаем на дорожку, мы крадемся вдоль зеленой изгороди соседнего сада. Оставляем там лошадей и перепрыгиваем через кусты, приземляясь сбоку от дома. Я смотрю вверх, на окна:
– Никого не вижу.
Мы бросаемся к крыльцу. Я оглядываюсь на Олли:
– Мы можем сойти с ума, если войдем туда.
– Иди уже, – отвечает брат.
С треском инспайра замок отпирается. Дверь открывается бесшумно.
Я мгновенно понимаю, что в этом месте что-то не так. На первый взгляд все выглядит как положено. Несколько снов бродят по мраморному полу холла, идут вверх по покрытой ковром лестнице. Дворецкий и горничные отсвечивают голубым. Большая собака, похожая скорее на шубу, чем на животное, подбегает к нам и радостно облизывает мне руку. Но я не могу заставить себя перешагнуть порог. Олли тоже это чувствует. Это не та же самая тошнота, которую вызывают у нас календы Мидраута, но ее дальняя родственница. Олли тянет меня за руку и показывает вверх. Мы попытаемся найти Лотти через окна, не входя в дом.
Пока Олли крадется вокруг здания по земле, я взлетаю вверх и прижимаюсь к стене рядом с одним из окон спальни. Заглядываю внутрь. Это, должно быть, хозяйские покои. Они вроде отдельных апартаментов внутри дома; здесь полосатые диваны и антикварные кресла, широченная кровать, драгоценные вазы с цветами стоят по обе стороны ложа, как стражи.
Я лечу дальше, мимо ванной комнаты, еще одной пустой спальни и еще одной ванной. Олли движется внизу параллельно со мной. Наконец в последнем окне, в дальней части дома, мы находим то, что искали. Лотти сидит на своей кровати, отвернувшись от нас, абсолютно неподвижно. Перед ней на стене – портрет ее отца, и ничего больше.
Я подаю знак Олли, потом мягко прижимаю ладонь к стеклу. И с легким приступом боли в затылке растворяю окно. Я уже готова забраться внутрь, когда Олли останавливает меня и показывает на какой-то предмет, прикрепленный на другой стене. Сначала я думаю, что это камера, но, когда вытягиваю шею, чтобы видеть лучше, я понимаю, что это нечто вроде оружия: наполовину ружье, наполовину телескоп. Оно направлено на дверь комнаты Лотти. Я использую инспайра из стекла, чтобы создать зеркало, и просовываю его внутрь. Конечно же, над окном расположено еще одно оружие, и оно нацелено на то место на полу, куда я собиралась встать. Я движением бровей благодарю Олли.
Я использую еще немного инспайров, чтобы сотворить кошку, и пускаю ее внутрь через окно, на ковер. Кошка идет вперед, готовится вспрыгнуть на кровать.
В ту самую секунду, когда она напрягает задние лапы, из оружия с низким хлопком вырывается угольно-черный луч, и кошка рассыпается на инспайров. Мы с Олли вскрикиваем, не просто от потрясения, но от мгновенного приступа тошноты в тот момент, когда активировалось оружие. Эта тошнота слишком хорошо нам знакома.
– Что это такое? – задыхается Олли.
– Думаю, – с трудом отвечаю я, держась за живот, – это был календ.
Так вот как Мидраут держит людей подальше от своего дома. Вот почему ему не нужна охрана. Он устроил ловушки вокруг дочери, и никто не может к ней приблизиться, не сойдя с ума.
Лотти не шелохнулась, несмотря на творящийся вокруг нее хаос. Я тут же вспоминаю о Дженни, которая пыталась вообразить хоть что-то, кроме своей собственной комнаты, но здесь ощущается нечто другое. Как будто Лотти держат здесь против ее воли. Я пытаюсь дотянуться до нее своим Иммралом, понять, не связана ли она чем-то. Ну конечно, на ее ногах и на голове – невидимые путы.
Я поворачиваюсь к Олли:
– Я могу ее освободить, но не знаю, как вытащить ее наружу, не подставившись под огонь.
– Есть идея, – говорит Олли. – Дай-ка мне то зеркало.
Я протягиваю ему зеркало, и он осторожно забирается в окно. Бросает зеркало на пол, потом смотрит на меня:
– Сними с нее путы, а потом по моей команде тащи ее как можно быстрее, ладно?
Я киваю и принимаюсь за работу, силой мысли снимая путы, что держат Лотти на месте. Это занимает больше времени, чем мне хотелось бы, и веревки, сопротивляясь моим усилиям, просто снова превращаются в инспайров, а поскольку я не могу их видеть, мне приходится использовать силу для того, чтобы ощутить их местоположение. Но наконец дело сделано. Я киваю Олли, мысленно крепко сжимая талию Лотти.
Олли подталкивает зеркало вперед, мучительно медленно.
– Почти, – говорит он. – Готовься.
И снова подталкивает зеркало вперед.
– И… давай!
Я тащу Лотти изо всех сил, а Олли толкает зеркало точно на одну линию с оружием над окном. Оружие тут же активируется, но вместо того, чтобы сжечь зеркало, луч отскакивает вверх и попадает в другое ружье. И они сражаются друг с другом, пытаясь через зеркало втянуть противника в календ. Потом ломаются с громким треском, и по спальне Лотти разлетаются куски толстой стали.
Лотти приземляется на траву под окном. Секунду-другую она просто лежит там. Потом переворачивается на спину, смеется и катается по лужайке как сумасшедшая.
Убедившись, что никто не слышал взрыва ружей, мы с Олли спускаемся на землю. Лотти даже нравится мне, когда я вижу ее вот такой. Она сейчас свободная, юная, так по-детски себя ведет. Она совершенно не похожа на ту девочку из школы, которая держится как двадцатилетняя, или на ту, что сидит неестественно неподвижно, уставившись на портрет своего отца.
– И что ты собираешься делать дальше? – спрашивает Олли.
Я беру Лотти за руку, веду к скамье над озером. Большие карпы собираются у поверхности воды, ожидая корма. Что-то огромное поднимается из глубины озера, хватает парочку рыбин и тут же исчезает.
Олли садится по другую сторону от Лотти.
– Ну? – говорю я. – Включай свою магию.
– Есть, босс, – огрызается Олли.
Он закрывает глаза и кладет ладони на виски Лотти.
– Есть что-то? – спрашиваю я.
– Дай мне минутку, хорошо?
Я прикусываю язык. Мне невыносимо не знать, что происходит.
– У этой девочки есть хоть какие-то  друзья? – спрашивает Олли.
– Тонны, а что?
– А то, что все ее воспоминания – исключительно об отце. Она словно одержима им.
– А он в ее воспоминаниях говорит что-нибудь полезное?
– Нет, сплошная скука. – Олли чуть крепче прижимает ладони и замирает. – Погоди-ка…
Я жду. Но Олли молчит.
– Эй? – не выдерживаю я наконец и пинаю его в ногу.
– Там что-то… Я не понимаю – как будто одно из ее воспоминаний блокировано. Что-то мешает мне добраться до него.
– Но это может быть как раз то, что нам нужно!
– Так точно, Капитан Очевидность.
– Ну да, зато ты – сплошная польза.
Я хватаю его за локоть, чтобы увидеть самой. Поле моего зрения заполняется воспоминаниями Лотти. Олли был прав. Я только и вижу, что лицо Мидраута. Никого больше: ни ее мамы, ни одного из ее многочисленных приятелей. Потом я понимаю, что имел в виду Олли. На периферии видимого я замечаю другие воспоминания, но прямо передо мной – пустота. Я нажимаю на нее. И начинаю ощущать некий привкус во рту, похожий на тот, что возникал при виде Дженни и золотого трейтре. Барьер, чем бы он ни был, на вкус тухлый, прогоркший.
– Думаю, это какая-то эмоция, – предполагаю я.
Олли приподнимает бровь, как бы говоря: «Да что ты знаешь о чувствах других людей?» – но тут же с новой энергией сосредоточивается на Лотти.
– Ты права, – говорит он наконец. – Мне кажется, это нечто вроде стены, созданной из чистого страха.
Я всматриваюсь в пустоту, прощупываю ее своими чувствами. Олли прав. Это тот страх, который живет лишь в самых мрачных кошмарах, – страх убить кого-то и не понимать, то ли признаться в этом, то ли попытаться жить с чувством вины. Страх быть захваченным посреди ночи и быть убитым – медленно, понемножку, пока разум не начинает пронзительно молить о смерти, хотя изувеченное тело еще цепляется за жизнь. И за этой стеной так слабо, что я едва нащупываю ее, таится истина.
Я отодвигаюсь. Из носа Олли к губам стекает струйка крови. Он вытирает ее и смотрит на меня.
– Она что-то знает, ведь так? А ее отец блокировал это, так что она не может никому рассказать.
– Похоже на то, но я понятия не имею, как прорваться сквозь ту стену.
Олли долго раздумывает. А когда наконец открывает рот, намеренно не смотрит на меня, словно ему и самому не нравится то, что он сейчас скажет.
– Ты могла бы причинить ей боль.
– Что?
– Сдается мне, что это единственное, что может обрушить ту стену страха. Если бы ты могла… преодолеть ее страх чем-то еще более сильным. Может, это распечатало бы ей память.
Я таращусь на Олли:
– Но это пытка.
– Ничего такого, чего ты уже не делала прежде, с Дженни.
– Откуда ты знаешь?
– Ох, подумай, Ферн. Я же умею читать мысли, забыла?
– Ты не имел права…
– Рамеш сказал…
– Не смей  говорить мне о Рамеше!
Мысль о том, что Рамеш имеет отношение к тому, о чем меня просит Олли, слишком тяжела.
Мы умолкаем, но я теперь не могу избавиться от мыслей о Рамеше, и об Эмори, и обо всех тех рыцарях, которых убил Мидраут. Он может сделать это снова, если мы его не остановим. Сотни потенциальных смертей – а я колеблюсь, боясь причинить боль одному-единственному человеку? Зрелище обезглавленного тела Рамеша, падающего с лошади, медленно прокручивается в моей голове.
– Мне это тоже не нравится, Ферн, – говорит Олли. – Но если это поможет нам узнать, что намерен сделать Мидраут, может, оно того стоит?
– Мы дали клятву…
– Думаешь, она обошлась бы с тобой как-то иначе, будь у нее Иммрал? – продолжает Олли. – Она ведь такая же, как Дженни, ты и сама знаешь.
– Вообще-то, она не совсем такая.
– Если бы она росла, как мы, то была бы такой… Она считает тебя чокнутой.
– Ты-то откуда знаешь!
Непонятно, почему меня так сильно задели слова Олли. Мне ведь никогда и не хотелось подружиться с Лотти.
– Папа всегда говорит, что, если нас кто-то обидит, он его убьет. Это то, что ты делаешь, когда любишь кого-то, – и он бы и сделал, если бы знал о маме и обладал твоей силой.
– Он… нет, не сделал бы. Во всяком случае, не такое, – неуверенно возражаю я.
– И мама поступила бы так ради нас, – продолжает Олли, наклоняясь вперед. – А ты знаешь, что за ее смертью стоит Мидраут, – и как же ты можешь не сделать что угодно, лишь бы добиться правосудия для нее?
Я быстро, не позволяя себе думать, обхватываю ладонями лицо Лотти. Я на этот раз не использую чего-то конкретного, вроде огня, – просто из глубины моей души всплывает чистая, резкая энергия ночных кошмаров – оттуда, где живет мой гнев; и она выталкивается вверх и наружу, перескакивает от моих ладоней в голову Лотти, впиваясь в ее череп.
Крик Лотти едва не убивает мою силу воли, но Олли пользуется моментом и хватает меня за запястье, добавляя к моей силе свою. И начинает посылать мне воспоминания. Это не память Лотти, это память о том, как была убита мама. Он заставляет меня оживить ее убийство.
– Помни, ради чего это, – говорит он.
Я посылаю боль глубже в сознание Лотти, с каждой секундой ненавидя себя все сильнее. Я ищу ту пустоту, что стучится в стену тьмы. Этот барьер словно обладает собственным сознанием, он отталкивается от меня, пятится, мы как будто перетягиваем канат. Но за барьером улавливаются вспышки воспоминаний.
Какой-то кабинет – да, это в доме, что за нашими спинами, – кабинет Мидраута. Лотти заглядывает в приоткрытую дверь. Проверяет, пусто ли в комнате. Потом проскальзывает внутрь и закрывает за собой дверь. Письменный стол Мидраута зловеще аккуратен: ни авторучек, ни семейных фотографий. Только два лотка для документов – входящих и исходящих; в каждом – небольшая стопка листов, да еще закрытый ноутбук в центре стола.
Лотти дергает ящики стола, но они заперты. Тогда она открывает ноутбук и пытается подобрать пароль. Наконец она находит правильное слово: «БЕЗМОЛВИЕ» – и экран оживает. Лотти наугад просматривает файлы и почту, потом натыкается на папку, обозначенную «Сияющий огонь». Она открывает папку, появляется ряд веб-сайтов и отсканированных статей, и все это объединено в единую презентацию. Лотти пролистывает все это. Первая страница содержит цифры – это численность населения в разных частях страны, – а дальше идут списки. Бесконечное перечисление мест и имен. За каким чертом кому-то понадобилось прятать такую скуку?
Потом я всматриваюсь в список имен – и понимаю. На первом месте здесь политики, и все они – противники партии Мидраута. Имя Хелен Корди – почти в самом начале. Я припоминаю другие записи – да, тут есть связь. Журналисты, которые писали о Мидрауте нелестные статьи. Ученые, возглавляющие свои области исследований. Актеры, писатели, музыканты и учителя. Дальше списки становятся еще более зловещими. К именам прибавляются целые адреса: дома престарелых, школы для людей с ограниченными возможностями.
– Олли, – говорю я, и мой голос едва прорывается сквозь воспоминания Лотти. – Ведь Белтейн означает на старом кельтском «сияющий огонь», так?
Я думаю о порталах по всей стране, – порталах, ждущих активации, и о картинах в коробке-головоломке.
– О боже мой… Он намерен напустить на сновидцев своих трейтре. Это зачистка.
Но Олли не отвечает, потому что в воспоминаниях Лотти слышен какой-то скрип и она отрывается от экрана. В дверях кабинета стоит Мидраут и смотрит на нее. Лотти в ужасе захлопывает ноутбук.
– Папа, п-прости, – бормочет она слабым голосом. – Я просто…
Мидраут подходит к ней, не говоря ни слова.
– Папочка, нет, я просто хотела… Папочка, пожалуйста, не надо!
Мидраут протягивает к ней руку – и все заливает чернота.
Крики Лотти затихают. Я должна увидеть больше – что он с ней сделал? Я должна суметь, нужно только как следует постараться…
– Ферн! – внезапно кричит Олли. – Ферн, прекрати! Что ты делаешь? Остановись бога ради!
Я отодвигаюсь от Лотти и в ужасе вижу, как она без сил падает на спинку скамьи, ее глаза расширились, и она открывает и закрывает рот, как те рыбины в озере рядом с нами. Я осматриваю ее, ищу кровь, – но крови нет. Я ощупываю свое лицо – все в порядке. Я смотрю на Олли, пытаясь понять, почему он вынудил меня остановиться, когда я была уже так близка к тому, чтобы найти ответы. Но Олли смотрит не на меня. Он смотрит на что-то позади меня. Я оборачиваюсь – и холодею от страха.
На краю лужайки стоят лорд Элленби и Самсон. Их полные ужаса глаза устремлены на меня.
Олли снова меня предал.

47

Наверное, это лорд Элленби тащил меня за руку. Наверное, это он с такой силой втолкнул меня в свой кабинет, что я ударилась о стену с болезненным криком. Но я точно так же разъярена, как и он; каждая клеточка моего тела готова к бою. Все они могут катиться к черту, если уж на то пошло. Элленби. Самсон. Олли. В особенности Олли. То, как он мгновенно отступил, едва показался лорд Элленби, как он избегал моего взгляда и молчал, хотя должен был объяснить лорду Элленби, что идея принадлежала ему самому. Это новое предательство жжет меня изнутри, как яд.
– Пытаешь сновидца, Ферн? Ты теперь решила именно так использовать свою силу?
– Вы велели мне найти способ. Нам нужна эта информация!
– Но не так, Ферн! – в отчаянии восклицает лорд Элленби. – Я говорил, что нужно искать нечто очевидное, а не мучить ее, черт побери! Ты хоть осознаешь, как это начинается? Думаешь, Мидраут всегда был таким, какой он теперь? Разве не понимаешь, что он оправдывал свои преступления точно так же, как это делаешь ты?
– Я это сделала для вас! – говорю я.
Но я знаю, что это не совсем правда. Я это сделала ради мамы, ради Рамеша и себя самой. Боль и страх на лице Лотти никогда не уйдут из моей памяти, но я говорю себе, что дело того стоит.
– Он собирается убить тысячи людей, а вы тревожитесь из-за одного сновидца?
– Я тревожусь о каждом сновидце, – возражает лорд Элленби. – Я тревожусь обо всех моих танах и обо всех других танах, Ферн. Я боюсь, что Мидраут может победить. Но как только я перестану беспокоиться об одном, я могу точно так же перестать беспокоиться обо всех. Разве ты не понимаешь?
Он подходит к стене, прижимает к ней ладони. И очень долго молчит. Я остро ощущаю деревянные панели, к которым прислоняюсь спиной. Когда лорд Элленби снова начинает говорить, его голос звучит совершенно спокойно.
– Так скажи мне, что делать, мисс Кинг.
– Что делать?
– Ты меня поставила в невозможное положение. В обычных обстоятельствах я должен был бы отправить тебя к морриганам из-за твоего поступка. Но ты слишком ценна для меня.
Я не знаю, что на это ответить. Когда гнев лорда Элленби уступает место смирению, я тоже прячу свою ярость внутри, где ей и следует оставаться, где она пряталась все это время.
– Твоей матери не хотелось бы, чтобы ты сделала то, что сделала, – говорит лорд Элленби. – Если бы она знала, что ты стала такой, она бы ни за что не взяла с меня ту клятву.
– Простите, – шепчу я, сразу чувствуя себя опустошенной при мысли о мамином разочаровании.
Лорд Элленби снова поворачивается ко мне:
– Пока мы оставим все это и потом обсудим, как нам справиться с ситуацией.
– Нет, – говорю я.
– Ферн?
– Я не могу.
Крик Лотти, ее искаженное лицо. Я хотела увидеть, что сделал с ней Мидраут, но зачем? Он ведь сделал с ней точно то же, что и я. Два человека, которые должны были ее защищать, – ее отец и давший клятву рыцарь – вместо этого мучили ее ради собственных целей. И что, я теперь встала на такой путь? Вслед за Мидраутом, позволяя своей силе взять верх над совестью, верить, что я стою выше добра и зла?
Рамеш думал, что на самом деле я лучше, но правда в том, что это не так. Он думал, что я рождена быть рыцарем, но он ошибался.
– Вы не должны были позволять мне пройти Испытание, – говорю я лорду Элленби.
Осознание того, что я подвела Рамеша, слишком сильно. Я снова вижу ужас на его лице, когда он поймал меня рядом с Дженни. А теперь это было бы еще в десять раз сильнее. Лотти более чем невинна: собственный отец удерживает ее во сне, не принадлежащем ей самой. Только так я могу расценить то, что происходило в ее спальне. А я освободила ее от кошмара только затем, чтобы ввергнуть в другой, еще более мучительный.
– Я не рыцарь, – говорю я.
– Ты…
– Я ухожу в отставку.
И тут же меня охватывает уныние.
– Нет. Ферн. Пожалуйста. Я ценю твой жест, но ты нужна нам…
– Я не могу это делать, – говорю я. – Мне очень жаль. Я не могу превратиться в того человека. Не могу.
Я выскакиваю из кабинета, проталкиваюсь между рееви и харкерами к выходу из замка.
– Ферн! – кричит мне вслед Рейчел. – Ферн, что случилось?
Рыцари, услышав шум, выходят из зала. Олли нигде не видно, но я замечаю Фебу и Райфа – на их лицах недоумение. За ними – Самсон. Он мрачен. Я вижу его разочарование и осуждение. И это, как ничто другое, говорит мне, что я принимаю правильное решение.
Я бегу к платформе, которая должна вернуть меня в Итхр. Из открытой двери замка меня окликают и другие голоса. Я нашариваю в кармане мамино зеркало. Открывая его, я оглядываюсь. Они там – все они. Феба, Райф, Самсон. Феба что-то кричит, но свет из зеркала отражается от камня и заглушает ее голос. И когда этот свет охватывает меня, я соображаю, что даже не попрощалась.

Уверенность в том, что я поступила правильно, тает еще до восхода солнца. Наверное, это похоже на потерю первой любви. Истощение, что накатывает волнами, оставляет за собой пустоту. Безудержные слезы усиливают головную боль, я только и думаю о том, как мучила Лотти. И содрогаюсь от рыданий каждый раз, когда вспоминаю, что никогда больше не войду в замок, не окажусь в Аннуне, не сяду на мою милую Лэм. Решит ли она, что я ее бросила? И я никогда больше не увижу своих друзей. Единственных своих друзей, они теперь в другом мире, который я уже не смогу посетить.
Когда слезы наконец иссякают, меня охватывает полное оцепенение. Но как только я начинаю думать о том, чтобы вытащить себя из постели и начать новый день, кто-то с грохотом взбегает по лестнице и стучит в мою дверь. И приоткрывает ее, не ожидая ответа.
В щели появляется лицо Олли. У него даже не хватает духу войти.
– Я снова тебя подвел, – говорит он наконец.
– Ты сделал куда больше. Ты меня просил пытать человека, а потом, когда нас поймали, ты промолчал. Это даже восхищает – то, насколько ты жалок. Или ты просто трус. Не могу разобраться.
– Я просто хотел найти способ поймать Мидраута. А когда вдруг увидел их… я испугался, Ферн.
– И твоей автоматической реакцией было свалить всю вину на меня.
– Для меня просто нет другого места. Здесь все знают, что я сделал с тобой. И даже если они мило улыбаются мне, они знают: я тот парень, который позволил сжечь свою сестру. Здесь меня никогда не сочтут хорошим человеком, по-настоящему хорошим. А в Аннуне…
– Ты думаешь, я не понимаю, что значит начать все сначала? – говорю я. – Здесь я навсегда останусь несчастной слабой жертвой.
– Но мне необходимы  друзья, Ферн. А тебя всегда удовлетворяло одиночество.
– Потому что я вынуждена была оставаться одна!
Я роюсь в ящиках своего письменного стола и нахожу несколько старых фотографий. На одной из них мы с Олли, совсем еще маленькие, играем с соседскими детьми. Я бросаю брату этот снимок.
– Пять лет у меня никого, Олли. Пять лет.  И – да, мне казалось, что мне и так хорошо. Пока я не стала рыцарем и не вспомнила, каково это – иметь рядом людей, которые не обращаются со мной как с дерьмом.
– Ты должна была сказать лорду Элленби правду. Я не стал бы ее отрицать.
– Ты  должен был ему сказать, ты сам!
– Я… я скажу. Если ты хочешь.
Это жалкое предложение, и мы оба это понимаем.
– Не трудись. Лучше все равно не станет.
Я не признаюсь себе в другом: что я ничего не сказала лорду Элленби о роли брата в пытке Лотти, потому что всегда гордилась тем, что не являюсь послушным леммингом. Я знаю, что не делаю слепо то, что велят мне другие люди. И Олли меня не заставлял. Я сама причинила боль Лотти, точно так же как устроила пытку Дженни.
– У тебя все? – спрашиваю я, делая вид, что чем-то занята, хотя нельзя сказать, что могу кого-то этим обмануть. В моей спальне такой беспорядок, что смотреть невозможно, и кажется, я только и делаю, что пытаюсь ни обо что не споткнуться.
– Так это правда? Ты уходишь в отставку?
Я не отвечаю.
– Ферн, ты не можешь! Ты нужна им. Это глупо, ты ведь…
Я просто смотрю на него, и все аргументы умирают на его губах.

В школе я не могу ни на чем сосредоточиться. Я снова и снова проигрываю в памяти наш допрос Лотти, гадая, есть ли какой-то другой способ добраться до ее воспоминаний. Если бы только мы не были такими нетерпеливыми… Если бы только я сказала Олли «нет»… Когда я вижу Лотти в классе, она выглядит как обычно. Как она может скрывать все то, что с ней сделали?
Ночное время – самое тяжелое. Наверное, все стало бы легче, если бы я попросила лорда Элленби позволить морриганам удалить мои воспоминания об Аннуне, потому что я теперь не могу спать. Ведь тогда я буду в бессознательном состоянии, сновидицей, беспомощной. Я не смогу сама защититься от собственных кошмаров… или других вещей, что преследуют меня. Потому что нет сомнений в том, что я окажусь в списке Мидраута, когда произойдет нападение. А если и нет, полагаю, золотой трейтре, убивший маму, захочет добраться до той девочки, которая сумела его победить.
И я прихожу к самому простому решению: по крайней мере несколько суток я просто не должна спать.
Сидя у самой холодной, твердой стены своей спальни и пытаясь не обращать внимания на тяжелеющие веки, я мучаю себя воспоминаниями обо всем, что потеряла. Это помогает не заснуть, как щипки. И как всегда в моменты душевных кризисов, моим убежищем становятся искусство и сахар. Я делаю набросок за наброском, изображая свою жизнь в Аннуне, это нечто вроде самобичевания. Я уверена, что никто не видит и не слышит, как я ночами совершаю налеты на кухню, но, когда у нас кончается вторая упаковка шоколадок, папа отказывается покупать новые. Мне становится все труднее и труднее бодрствовать – даже когда я заставляю себя пить жуткий растворимый кофе, который так любит папа. Иногда я позволяю себе задремать ненадолго, ставя будильник на каждые полчаса, чтобы хоть слегка отдохнуть, так что пока еще у меня есть неплохие шансы избежать кошмаров.
Олли старается убедить меня изменить решение.
– Там по тебе скучают, – говорит он. – И уже готовят план устранить трейтре до того, как они смогут ударить. Вот только с тобой все было бы гораздо легче.
– Я не желаю ничего об этом слышать, – отзываюсь я.
Я и без сентиментальных сообщений Олли знаю, что́ потеряла. И если я буду продолжать изображать твердость, то смогу убедить себя, что Феба, и Самсон, и все остальные на самом деле никогда меня не любили.
Единственная уступка, которую я позволяю себе по отношению к проведенному в Аннуне времени, – это попытка предупредить Хелен Корди о неминуемой опасности. Я несколько раз звоню в ее офис, но когда наконец слышу ее голос, то просто не знаю, что сказать.
– У тебя все в порядке, Ферн? – спрашивает она в трубку.
– Вы должны быть осторожны, – говорю я. – Вам грозит опасность.
Ее голос тут же становится холоднее.
– Я справляюсь со множеством угроз, Ферн.
– Да не от меня! Послушайте… наверное, это прозвучит безумно, но вы постарайтесь в ближайшую неделю поменьше спать, а?
Она соглашается, но я уверена: к концу нашего разговора она решает, что я полностью свихнулась.
К тому времени когда наступает пятница, я уже ничего не соображаю от утомления. Я сижу на диване, таращась на домашнее задание. И далеко не сразу замечаю, что снова и снова пишу слово «Белтейн» на листке, где должен быть перевод с французского. Когда в двери брякает ключ, я все так же смотрю на эти буквы. Еще два дня.
– Твой папа сказал, что я могу заглянуть, чтобы… о боже, Ферн, что с тобой?
Клемми роняет на пол свою сумку и опускается на колени передо мной.
– Все в порядке, – бормочу я. – А почему ты спрашиваешь?
– Милая, да ты посмотри на себя! Ты заболела?
Клемми тащит меня в ванную комнату, чтобы плеснуть мне в лицо холодной водой. Глядя на себя в зеркало впервые за сто лет, я понимаю, почему она встревожилась. Волосы у меня грязные и спутанные. Глаза налились кровью, что в сочетании с красными радужками придает мне куда более демонический вид, чем обычно.
– Я просто расстроилась из-за домашнего задания, – говорю я Клемми, когда снова спускаюсь вниз.
– Ты должна как следует выспаться!
Клемми постоянно говорит что-нибудь такое, что не улучшает моего отношения к ней. И все же она настаивает, чтобы я легла в постель. Она поглаживает меня по голове и мурлычет какую-то мелодию, пока я изо всех сил стараюсь не закрывать глаз.
– Спи, Ферн, – шепчет Клемми. Голос у нее низкий и странным образом убедительный. – Засни, поспи как следует.
И мое сопротивление исчезает вместе с моим сознанием.
Во сне я бреду по бесконечной дороге, обрамленной идеально подстриженными деревьями. Молодая женщина, с гривой рыжих волос, вся в шрамах, шагает по одну сторону от меня. По другую сторону за мной следует безголовый юноша. Обрубок его шеи сочится кровью. Я уверена, что уже видела его когда-то.
Постепенно я начинаю осознавать некий металлический звук, легкое стаккато, – и понимаю, что звук доносится сзади. Я оборачиваюсь.
Папа поливает цветы, что растут по обочинам. Он сидит на корточках спиной ко мне.
– Папа? – окликаю я.
Он встает, я впервые вижу его лицо. У него нет рта. Кожа под носом совершенно гладкая. Потом он возвращается к своему занятию, а дальше все становится еще хуже. Что-то не так с его затылком. Я подхожу ближе и с трудом подавляю крик. В голове папы дыра, и там, где должен быть мозг, я вижу лишь кровь и зияющие глазницы.
– Папочка! – кричу я.
Он снова оборачивается, его лишенное рта лицо не выражает никаких чувств. Он встает, резко двигается в мою сторону – и я просыпаюсь в своей постели, полностью одетая.

48

Образ моего папы в Аннуне, без мозга и рта, не оставляет меня. Был ли тот папа, которого я видела во сне, моим настоящим отцом, тоже спящим? Или это был просто сон, рожденный моим собственным пугающим воображением?
Когда я спускаюсь вниз, на часах уже больше времени, чем мне казалось. Я проспала всю ночь и большую часть утра. К счастью, сегодня суббота, в школу идти не нужно. Папа посреди кухни, а вокруг него словно бомба взорвалась.
– Я взял выходной, Ферни, – говорит он, переворачивая оладью.
Ну, выглядит он как обычно и ведет себя так же. Может, это был просто сон. Потом я замечаю, что телевизор включен, Мидраут выступает в парламенте. Папа же никогда не смотрел телевизор днем…
– Я подумал, мы можем побыть наедине, папа с дочкой, – говорит папа.
– Что тебе сказала Клемми?
Мы не можем позволить себе лишний выходной для папы, а это значит, что он, скорее всего, решил, что я при смерти.
– Ничего.
– Ты не должен врать собственным детям. Это преподает нам дурной урок.
Он добавляет к оладьям нарезанные бананы и шоколадный соус, с грохотом ставит блюдо на стол и выдвигает для меня стул.
– Мы встревожились из-за тебя. Я думаю, тебе нужно какое-то время отдохнуть.
– А, значит, ты меня подкупаешь этими сладостями?
– Но ты их ешь – значит принимаешь.
Это не совсем то, что я планировала на сегодняшний день, но папа настаивает, так что полчаса спустя мы не спеша идем в сторону Стратфорда в неловком молчании. Я почти сразу начинаю сожалеть, что надела свой любимый джемпер: то, что я приняла за весеннюю прохладу, исходит изнутри, а солнце светит достаточно тепло. И я невольно чувствую себя несчастной, когда мы бредем через Олимпик-парк. Обычно мне нравилось гулять по Лондону, но в Итхре все выглядит таким обыденным. В Аннуне, шагая вдоль канала, как сейчас, мы бы увидели несколько живущих на воде цыган и парочку келпи, злобных водяных, вместо людей с собаками и неуправляемых детей.
Папа уводит меня с дорожки, как только мы доходим до парка Виктории. Там, где мы живем, тротуары усыпаны мусором и неубранными собачьими экскрементами, но здесь, всего в нескольких милях оттуда, на улицах даже комочка жевательной резинки не найдешь.
– Купим чипсов? – спрашивает папа.
И прежде, чем я успеваю ответить, он входит в магазин. Я слоняюсь снаружи. Разговор между нами уже почти иссяк, и я стараюсь отогнать внушающее страх чувство, что я, вообще-то, и не представляю, как подольше поддержать связь с собственным отцом. Когда папа выходит, он протягивает мне не только коробку жирных чипсов, но еще и молочный коктейль.
– Твоя мама раньше жила вот здесь, – говорит он, пока я жую жирные соленые чипсы.
И показывает на окно над лавкой мясника напротив нас.
– Снимала квартиру вместе с подругами, вон там.
Окна квартиры на втором этаже открыты навстречу апрельской жаре. За занавесками я замечаю цветочные обои и старинные картины.
– Не знаю, что она во мне нашла? – Папа улыбается.
Мы с едой и коктейлем уходим в парк, и папа выбирает скамейку, что стоит рядом с футбольным полем, и продолжает рассказывать мне о юности мамы, время от времени прихватывая чипс из моей коробки. Потом ненадолго умолкает и касается моей руки:
– Что происходит, Ферни?
Я недоуменно смотрю на него:
– Ничего.
– Это в школе? Тебя снова обижают?
Как, черт побери, я скажу ему, что это не только в школе – это везде, куда бы я ни пошла? Как он мог не замечать взглядов, что бросали в мою сторону люди, пока мы шли сюда? Возможно, у него добрые намерения, но это лишь слова, а не действия.
– У меня все в порядке.
– Ты ведь знаешь, что можешь всё мне рассказать.
Я пожимаю плечами. И тут мне кое-что приходит в голову.
– Могу я тебя спросить?
– Конечно.
– Несколько месяцев назад ты говорил, что маме снились кошмары.
Папа кивает, ему явно не нравится мое любопытство.
– А она говорила, о чем они были?
– Ферн…
– Ты сказал, что я могу спросить о чем угодно. А я хочу знать именно это.
Папа качает головой:
– Она мне никогда не рассказывала. Но… – Он трет глаза, ему не хочется продолжать.
– Но?.. – подталкиваю его я.
– Она просыпалась с криком: «Только не он!» Она повторяла это снова и снова: «Только не он!»
Я киваю. Это мало что мне дает. «Он»? Это может быть кто угодно: Мидраут, ее друг Клемент, погибший вместе с Эллен, может быть, даже тот сновидец, который, как говорил лорд Элленби, умер во время их патрулирования.
Я отдаю папе последние чипсы и заглядываю в пустую коробку. Масло, испачкавшее бумагу внутри, вызывает у меня легкую тошноту. Но там есть и еще кое-что. Примитивный рисунок красного глаза, а под ним – слова: «Вернись, Прикольные Глазки!»
Прикольные Глазки. Так прозвал меня Райф. Должно быть, это лишь странное совпадение.
– Пойдем? – спрашивает папа.
Я молча киваю. Складываю бумагу и засовываю ее в карман, прежде чем папа выбрасывает коробку. Может быть, это просто усталость играет со мной шутки.
Мы идем дальше, к каналу, что тянется вдоль парка, смотрим на самую симпатичную речную лодку, представляя, каково это – жить на такой. Один из бортов лодки украшен цветами. На трапе, соединяющем лодку с берегом, стоят в ведрах с водой несколько букетов. В открытой двери каюты появляется женщина.
– Сколько? – Папа показывает на цветы.
Женщина смотрит на меня:
– О, у меня есть то, что подойдет юной леди. Вот…
Она берет деньги из папиной руки и протягивает мне букет белых пионов и лаванды:
– У тебя отличный отец.
Она кивает папе и снова исчезает в каюте.
Я не слишком большая любительница цветов, но эти действительно хороши. Мы уже ушли дальше по дорожке, когда я замечаю, что к ленточке, которой связаны цветы, что-то крепится, – но пока у меня нет возможности это рассмотреть, потому что папа уже поворачивает назад к главной аллее, ведущей в сторону нашего дома.
– Заметила записку? – бормочет неподалеку чей-то голос.
Седой мужчина с аккордеоном кивает на старую кофейную чашку. Я сую руку в карман, но папа уже протягивает мне пятерку. Я кладу ее в чашку и улыбаюсь мужчине.
– Да благословит тебя Господь, – говорит он. – Записку возьми.
Я перевожу взгляд с него на папу и обратно.
– Простите?
– Я сказал, записка. Она в чашке, видишь?
Я заглядываю в чашку и достаю сложенный листок грязной бумаги. На нем сверху нацарапано мое имя.
– Что такое? Кто вы? Как вы…
Но мужчина быстро уходит.
Я оглядываюсь на папу:
– Что происходит? Почему ты привел меня сюда?
Папа разводит руками:
– Мы просто гуляем, Ферн. Я понятия не имею, о чем говорил тот человек.
Он врет, я в этом уверена. Но папа уже идет дальше.
Я разворачиваю листок и тут же узнаю уверенный почерк.
Ты рыцарь, мисс Кинг. Я знал это уже давно. Все мы время от времени забываем, что хорошо, а что нет. В Аннуне наши ошибки имеют ужасные последствия. Ты не Мидраут, но ты нужна, если мы собираемся победить в войне с ним. 
Мне даже незачем видеть буквы «Л. Э.» под запиской, чтобы понять: это от самого лорда Элленби. Задохнувшись, я складываю листок, но держу его в руке. Может ли он быть прав? Неужели он действительно не видит моих склонностей или он просто заманивает меня обратно ради той единственной битвы?
– Идем, – окликает меня папа. – Я должен выйти в ночную смену, и мне хочется до этого поужинать.
Тащась следом за ним, я тискаю в руках цветы. Они теперь кажутся мне весьма странным подарком усталой, больной дочери, в особенности если учесть то, что случилось потом. Я рассматриваю ленту. Да, под ней что-то спрятано. Я останавливаюсь, чтобы развязать ее.
Это пластмассовая игрушка, вроде той, что прячут в шоколадных яйцах. Лев. Мой собственный маленький Дональд.
Я тяжело сглатываю.
– Эй, Ферн, иди сюда, посмотри на это! – зовет меня папа, ушедший немного вперед.
Я спешу к нему, продолжая изучать игрушку.
– Я в этом не знаток, и обычно меня не интересуют граффити, но это нечто стоящее, тебе не кажется?
Он остановился перед стеной какого-то здания – из тех, где разрешено делать граффити. Обычно такие места просто покрыты рисунками без особого смысла, но на этой стене – одно-единственное огромное произведение искусства. Почти всю верхнюю часть стены занимает серый дракон. У него до странности человеческое лицо, это некий гибрид человека и зверя, и от этого он кажется еще более чудовищным. Он нависает над маленькой фигуркой, от шеи закованной в латы. Это женщина. У нее очень светлые волосы, они развеваются за ее спиной, словно вокруг бушует шторм. В одной руке у нее ятаган, но вторая рука протянута к голове дракона. Из кончиков ее пальцев вырываются голубые молнии. Потом я замечаю, что голова дракона состоит из двух фигур: круг – это верхняя часть, «V» – морда. «OV». «Один голос». В нижнем углу я нахожу необходимое мне подтверждение. Буква «С». Самсон.
– Ты видишь в этом какой-то смысл, Ферни? – Папа пристально смотрит на меня.
Я тупо киваю, все еще глядя на прекрасный образец граффити, созданный для меня Самсоном. Когда папа снова говорит, я слышу тревогу в его голосе.
– Олли мне сказал, что это поможет тебе почувствовать себя лучше. Он нарисовал мне маршрут и объяснил, что делать. Он не стал ничего объяснять и взял с меня обещание, что я не скажу тебе, что это его идея. Это… я поступил правильно?
Впервые мой отец сделал нечто такое, что было только для меня. Я долгие годы думала, что те два человека, которых я любила больше всего, предпочли бы, чтобы меня вовсе не было на свете. Сегодня я вижу, что ошибалась, точно так же как ошибалась и во многом другом. Олли и папа подарили мне нечто большее, чем даже Иммрал.
– Да, папа, – говорю я. – Ты отлично все сделал. Очень хорошо.

Когда мы приходим домой, папа отправляется на кухню, а я стучу в дверь Олли. Он сидит на кровати, читает книгу. Из его старого магнитофона льется хриплый голос какого-то певца под звуки гитары. Я показываю на кровать, и Олли подбирает ноги, чтобы я могла сесть.
– Ты все это устроил ради меня?
– Я просто разработал маршрут и кое-что организовал. А остальные уже включились с цветами, и чипсами, и всем остальным.
Я смотрю на пластмассового льва и на записку, которую до сих пор держу в руке.
– Но ты не оставил мне никакого сообщения.
– Оставил.
Мгновение-другое я гадаю, не забыл ли папа часть маршрута, а потом догадываюсь. Все вместе и было посланием от Олли.
– Я хочу вернуться, но не могу.
– Почему? Ты же прочитала записку лорда Элленби…
– Не в этом дело.
– А в чем тогда?
Мне хватило времени в последние несколько дней, чтобы как следует порыться в своих воспоминаниях, и я не могу отвернуться от того факта, что нечто во мне хочет причинять боль. Если бы я не была каким-то образом извращена, я бы не сделала того, что сделала с Дженни и Лотти.
– Когда ты сказал мне, что нам нужно встретиться в Уонстед-Флэтс, – начинаю я, видя, как сразу напрягся Олли при упоминании о том костре, – ты… Ты хотел увидеть, как мне причинят боль?
Я понимаю, что Олли хочется огрызнуться, обороняясь, так что протягиваю вперед руки в жесте мира.
– Я не пытаюсь надавить на тебя, – говорю я. – Я пытаюсь разобраться.
Олли хмурится, явно не понимая, к чему я веду. Но когда он отвечает, он отвечает честно.
– Дело в том, что на самом деле никакого костра не предполагалось. Дженни хотела напугать тебя, и все. Конечно, она настоящая сука, но, вообще-то, у нее не было намерения. И я просто думал, что помогаю ей сыграть над тобой злую шутку. И… ну да, наверное, какая-то часть меня хотела увидеть, как ты отреагируешь, хотя в глубине души я понимал, что мы затеяли нечто отвратительное.
Я киваю:
– Ну да. Я знала, что плохо поступаю с Дженни и Лотти, и все равно это сделала. И что до Дженни, то, пока она не закричала, я… я действительно наслаждалась своей властью над ней.
Олли смотрит на меня насмешливо:
– Ну да, но как только реальность открыла дверь ногой, ты перестала ее мучить, так ведь?
– Но Лотти…
– Ферн, – перебивает меня Олли, вставая. – Ты прекрасно знаешь, что я могу читать воспоминания и эмоции , так?
Я киваю.
– Ну вот, я прочитал и твои, помнишь? Поверь, сестренка, ты совсем не чудовище.
Мне отчаянно хочется поверить ему.
– Они ведь никогда не допустят, чтобы я превратилась в Мидраута, правда? – спрашиваю я.
Олли фыркает:
– Иллюзия величия, а? Ферн, у тебя же только половина этой силы. И мы оба должны превратиться в маньяков, чтобы такое произошло. И еще мы должны соглашаться во всем, а такое вряд ли возможно, тебе не кажется?
Об этом я как-то и не думала. И оказывается, мой величайший страх ничего не стоил, потому что я воображала невозможное.
– Ладно, – говорю я.
– Возвращаешься?
Я усмехаюсь, меня охватывают радость и волнение. И почему-то я вдруг становлюсь совершенно бодрой, сна ни в одном глазу.
– Да. Давай сделаем это.

49

Когда папа уходит на работу в ночную смену, мы с Олли пораньше отправляемся в свои спальни. Олли останавливает меня перед тем, как я поднимаюсь по лестнице. Он ничего не говорит, лишь на мгновение сжимает мою руку. Между нами не возникает дуги инспайра, обозначающей связь, но мы понимаем друг друга.
Впервые за почти неделю я сажусь на кровать с радостью. И какое-то время просто держу в руке свой портал. Я и не думала, что смогу снова сделать это. Я позволяю своему сердцу наполниться благодарностью, прежде чем открываю зеркало, и почти визжу от восторга, когда меня окутывает голубой свет.
Когда я оказываюсь на платформе, в Аннуне еще только всходит солнце. Олли ждет. Я спешу, обгоняя его, жаждая увидеть всех, так что не сразу осознаю, что Тинтагель выглядит как-то иначе. Двери укреплены, на подъемном мосту появились металлические прутья вместо веревок. Сторожка у моста битком набита охраной.
– А вы тут постарались, – говорю я.
– Нам пришлось, – отвечает Олли, показывая на мир за стенами замка.
Наверное, я могла бы и не заметить ничего, если бы не отсутствовала почти неделю, – но перерыв делает даже легкие перемены раздражающе неприятными. Древние дубы, что окружают замок, умирают, их кора осыпается, обнажая пустое пространство под ней. Пока я оглядываю горизонт, огромный камень выпадает из стены величественного здания напротив замка, разлетается в груду щебня, добавляя мусора к обломкам, уже лежащим вдоль фундамента. Я осознаю, что в пейзаже недостает и еще кое-чего – шума крыльев. Я смотрю вверх. Над нашими головами не кружат, как обычно, ангелы. Лишь несколько этих существ – небольшая стайка, – измученные и покалеченные, лежат на крыше Тинтагеля. Один из них пытается почистить крылья, но в результате только выдергивает пучок перьев. Другой планирует в мою сторону, но рассыпается в инспайров прежде, чем успевает приблизиться ко мне.
– Идем внутрь, – мрачно говорит Олли.
Атмосфера в замке тише обычной. Рабочие места харкеров теперь расположены ближе к стенам, чтобы освободить больше пространства в центре замка. Те, кто сидит за своими столами, что-то быстро пишут.
– Пока никакого движения, – говорит один из них в шлем. – Но будьте наготове.
Когда мы проходим дальше в замок, некоторые замечают меня. Рееви и венеуры приостанавливаются, чтобы улыбнуться. Негромкий гул голосов сопровождает меня; я слышу и недоверие, и надежду.
Лорд Элленби коротко смеется, увидев меня:
– План Олли сработал?
– Да, сэр. Ваше письмо…
– Было чистой правдой. При всем моем разочаровании, Ферн, я никогда не верил, что ты способна превратиться в Мидраута.
– А тот человек с аккордеоном – это ваш друг?
В глазах лорда Элленби мелькает что-то странное.
– Время от времени. – Он провожает меня до двери рыцарского зала. – Ты вернулась не слишком быстро. Ты готова?
– Думаю, да.
– Самсон введет тебя в курс последних событий. А теперь извините, я должен расставить харкеров на посты.
В рыцарском зале царит блаженная пустота, когда я вхожу туда, чтобы взять из шкафчика униформу и оружие. Проводя ладонью по рыцарской эмблеме на своей тунике, я вдруг думаю, что, возможно, надеваю ее в последний раз, если Мидраут победит. Ну, по крайней мере, на этот раз я намерена делать все правильно.
– Ферн?
В дверях стоит Феба, за ней – еще кто-то из рыцарей, только что прибывших на свою смену. Феба взвизгивает и бежит ко мне, стискивает в объятиях.
– Спасибо, – говорю я.
Следом появляется Райф, а с ним – остальные бедеверы.
– Прикольные Глазки! – вопит Райф и тут же громогласно сообщает о моем возвращении Наташе.
– Я по тебе соскучилась! – мчится ко мне Наташа. – Конечно, не так, как Лэм, но все же…
После всех этих восторженных криков я вместе с Самсоном спешу к конюшням, обгоняя остальных членов нашего полка.
– А граффити были по-настоящему отличными, – говорю я ему.
– Приятно делать что-то, зная, ради чего, – отвечает он и смотрит на меня с таким светом в глазах, какого я никогда не видела прежде. – Ты действительно ушла потому, что тебя испугало то, кем ты можешь стать?
Я киваю. По какой-то причине мысль о том, что Самсон плохо обо мне думает, кажется мне куда хуже разочарования лорда Элленби.
– Хотелось бы мне быть таким же сильным, как ты.
Я удивленно смотрю на него:
– О чем ты?
– Все те истории, что рассказывают обо мне, – и та, что о доме с вампирами…
Я киваю, ожидая продолжения.
– Есть причина, по которой я никогда никому не рассказывал, как я их всех уничтожил. По правде говоря, начать следует с того, что я вообще не должен был туда входить, тем более в одиночку.
Он умолкает, но я не пытаюсь торопить его. Не доходя до конюшен, он отводит меня в сторонку, нас слегка скрывают повисшие ветки ивы.
– Когда харкеры послали нас в тот дом, я узнал его. Там живет моя девушка.
Я улыбаюсь, чтобы скрыть непонятную тяжесть, упавшую в мой желудок при упоминании Самсоном его девушки.
– Видишь ли, она уже какое-то время болела, и она, и ее сестры. Так что, когда я услышал, что там угнездилась толпа вампиров, все стало понятным. Я велел своим людям остаться снаружи, а сам вломился в дом. Я не могу тебе объяснить, как я их убил. Я просто ничего не помню. Я был так взбешен и испуган. Когда я пришел в себя, они все исчезли.
– А твоя подруга и ее родные поправились после этого?
– Да, но суть не в этом. Я не должен был лезть туда в одиночку . Должен был почти весь мой полк. Я подверг себя бессмысленной опасности, и ради чего? Чтобы почувствовать себя ее рыцарем в сияющих доспехах? – Самсон громко фыркает, он самому себе противен. – И я должен был потом объяснить все лорду Элленби, но я ужасно боялся, что меня выгонят. Не как ты. Ты приняла на себя всю ответственность за то, что сделала.
Я невольно слегка улыбаюсь. Это совсем не то, что мучить кого-то ради получения информации. Даже в худшем своем проявлении этот человек – герой.
– Ладно, – говорю я, отходя от Самсона. – Я никому не расскажу. Даю слово.
Радость Лэм превосходит общие восторги. Она чуть не вышибает дверь стойла в попытке поскорее добраться до меня и с такой силой трется об меня мордой, что я падаю. В итоге я лежу на полу, придавленная половиной лошади. И мне приходится потратить времени вдвое больше обычного, чтобы оседлать ее, потому что она продолжает обнюхивать меня и тыкаться в меня носом, как бы удостоверяясь, что я все еще здесь. Когда мы выходим из конюшни, прибывают рыцари из других сообществ танов – почти три сотни, со всей страны. Но то, чему следовало бы стать поводом для праздника, ощущается именно тем, что оно есть: подготовкой к битве, стягиванием боевых сил. К бедеверам присоединились рыцари из замков центра страны, от Бристоля до Питерборо.
Когда все всадники разбиваются на группы, вперед выезжает лорд Элленби. И поднимает руку в перчатке. Лук висит за его спиной, на плече сидит морриган с колпачком на голове. К каждому из отрядов присоединяется небольшая команда венеуров.
Лорд Элленби обращается к нам, и голоса смолкают.
– Все вы отлично поработали, осуществив общий план всего за неделю. Вы знаете, что случится, если мы проиграем. Если Мидрауту позволить активировать все его порталы и его трейтре прорвутся сюда, на нашей совести окажутся уже не сотни жизней. Их будут тысячи и тысячи. Мы должны удержать его трейтре в Лондоне любой ценой, вы это понимаете?
– Да, сэр!
– Мистер Кинг? – Лорд Элленби кивает Олли.
Это работа Олли – попытаться помешать Мидрауту манипулировать чьими бы то ни было мыслями и для этого укрыть нас, как щитом, своей силой. Олли несколько раз проделывал подобное во время тренировок, но тогда он мог защитить от моего Иммрала всего нескольких танов. На этот раз масштабы совсем другие.
– Поосторожнее, – тихо говорю я ему.
Я знаю, что он может пострадать от чрезмерных усилий.
И мы отправляемся в путь. Если мы сделаем все правильно, трейтре окажутся запертыми в Лондоне. Мы затаимся, ожидая их, когда они покинут Музей мадам Тюссо. Мы перекроем все улицы вокруг. Сети из тонкой проволоки растянутся в небе, мешая сбежать любому летающему трейтре. Армия Мидраута будет окружена нашей армией. А когда мы справимся с ними, останется только напустить морриганов на Мидраута, если он высунется. Мы надеемся, что с моей помощью удастся закончить дело, начатое пятнадцать лет назад.
Мы проезжаем по подъемному мосту единым строем, но, как только оказываемся за пределами Тинтагеля, разделяемся на отряды. На несколько полков – чуть более крупных, чем обычно, – наблюдатели могут не обратить внимания, но целую армию они заметят.
Бедеверы, которых на этот раз ведет лорд Элленби, выбирают кратчайший маршрут, а другие подъезжают к крепости Мидраута с разных сторон: одни – через Реджент-парк, другие делают длинную петлю и потом поворачивают обратно, чтобы их не обнаружили. Харкеры постоянно сообщают нам обстановку, подтверждая, что в крепости пока незаметно движения. У Олли уже начала капать кровь из носа – от напряжения: ему приходится далеко распространять свой мысленный щит.
Когда мы проезжаем через Сохо, я вижу, что здесь таны тоже поработали. Любой круг – то есть любое место, которое может послужить порталом в разные части Аннуна, – обнесен металлическими ограждениями. Каждый знак метрополитена, каждый канализационный колодец, каждый круглый фонтан. Если Мидраут хочет создать порталы в Лондоне, мы не станем облегчать ему задачу.
– Гэвейны и паломиды – на позициях, – сообщает нам капитан харкеров. – Ланселоты и дагонеты – в трех минутах от цели.
– Понял, Майси, – отвечает лорд Элленби.
Когда мы едем по Бейкер-стрит, мимо длинного ряда скрипачей в странных шляпах, впереди показывается невысокое здание, в котором размещается Музей мадам Тюссо. Я замечаю Наташу – она со своими людьми на страже на крыше дома по соседству. Мы останавливаем лошадей в конце Бейкер-стрит. Ланселоты перекрывают другой конец улицы.
Ждем мы долго. Лошади уже не могут спокойно стоять на месте. Феба нервно болтает ногами. Только лорд Элленби сидит в седле прямо и неподвижно, как человек, который очень долго ждал этого момента.
Наконец, когда солнце уже опускается, бросая золотистое сияние на лондонские крыши, главная дверь музея открывается – и оттуда выплескиваются трейтре. Они шагают размашисто, направляясь по улице к нашей засаде.
– Внимание! – рычит в шлемах голос лорда Элленби. – По моей команде…
Трейтре уже настолько близко, что я слышу тошнотворное слюнявое чавканье тех, кто обладает ртами. Но что-то не так. Я просто не могу понять, что именно.
– Ждите, пока они окажутся в середине ловушки, – говорит лорд Элленби. – Дагонеты, паломиды, на вторую позицию. Окружаем их плотнее.
Что я упускаю? 
Я понимаю это в тот самый момент, когда лорд Элленби говорит: «Вперед!» – и мы бросаем лошадей в атаку. Золотого трейтре, генерала этой армии, здесь нет. А если его нет здесь, то где он?
Когда мы расходимся, создавая «клещи», со своих позиций появляются другие отряды, чтобы окружить трейтре, и я кричу в свой шлем:
– Стойте! Стойте! Они знают, что мы здесь!
Но я опоздала. Со звуком, похожим на извержение вулкана, здания позади нас раскалываются. Кирпичи и мрамор сливаются вокруг нас и над нами. Вот вам и сети. Эти трейтре и не собирались сбегать. Мы вместе с ними оказываемся в ловушке, в некоем гигантском ангаре.
У меня сжимается желудок, все органы словно сворачиваются в один клубок. Я падаю со спины Лэм. А между солдатами врага возникает некая фигура. Это Мидраут!

50

Он совсем не похож на того человека, который несколько месяцев назад выступал на Трафальгарской площади. В Аннуне Себастьян Мидраут куда более впечатляет. Черты его лица здесь резче, глаза ярче, и, куда бы он ни двинулся, за ним следует огненный шторм инспайров. Они трещат вокруг него, как электрические разряды, и я понимаю, что все мои слова о том, чтобы сразиться с ним, – простая бравада. Ни Олли, ни я никогда не управляли вот так инспайрами.
На Мидрауте латы, которые я видела в его крепости. Те, что кажутся созданными из металла и шелка, те, которые вызвали у меня тошноту, когда я к ним приблизилась. И в них он выглядит подобно некоему темному богу.
– Давай! – говорит лорд Элленби, снимая колпачок со своего морригана и подбрасывая того в воздух.
Венеуры следуют его примеру, птицы образуют целое облако, которое падает на Мидраута смертельным градом. Но морриганы не успевают добраться до него, их отбрасывает его сила, они пронзительно кричат от боли.
– Это не сработает, Лайонел, – говорит Мидраут лорду Элленби.
Венеуры успокаивают своих расстроенных морриганов. Так вот, значит, для чего эти латы – они защищают Мидраута от его собственной слабости. Мне бы сообразить это тогда, когда я впервые увидела, как морриган шарахнулся от одного календа, потому что эти латы сотворены из такого же материала. Из чего-то такого, что высасывает инспайров, выворачивает их наизнанку. Для морриганов, которые питаются голубым светом, эта пустота ядовита. Но чего я не понимаю, так это того, как вообще Мидраут может надевать такое. Я даже близко подойти не могу, не истощая свою силу. И насколько же могучим должен быть Мидраут, чтобы надеть нечто подобное и все равно сохранить свой Иммрал?
Мидраут взглядом изучает своих пленников, и наконец его глаза останавливаются на мне. Когда он начинает говорить, его голос такой же мягкий, как в Итхре, но действует он еще более обезоруживающе. Мне хочется  делать то, о чем он просит.
– Я предлагаю тебе выбор, – говорит он, и, хотя теперь он смотрит на лорда Элленби, кажется, что его слова относятся ко всем нам. – За стенами замка мои трейтре удерживают две группы людей.
Он протягивает руку, и инспайры вспыхивают на его ладони, создавая нечто вроде марионеток, что движутся по его приказу. Тинтагель в осаде, его окружают сотни трейтре.
– Ты знаешь, что Тинтагель защищен от тех, кто хочет добраться до его обитателей, – говорит лорд Элленби. – Твоя армия не войдет туда без моего разрешения.
– Я не хочу причинять вам вреда, – отвечает Мидраут. – Я лишь прошу об услуге.
Он меняет картину над своей ладонью. Перед воротами Тинтагеля золотой трейтре расхаживает между двумя стайками перепуганных сновидцев. Слева от него сновидцы – старые или изнуренные и худые.
– Эти люди уже близки к смерти, – говорит Мидраут.
Справа сновидцы юные. Некоторые из них и вовсе младенцы, едва начавшие ползать.
– А вот у этих впереди целая жизнь, – продолжает Мидраут. – Если твои люди опустят мост, сдадутся моей армии и отдадут нам ключи от Тинтагеля, я прикажу им убить только первую группу. Если вы будете сопротивляться или попытаетесь так или иначе остановить нас, я прикажу убить вторую группу.
– Зачем, если ты не собираешься причинять вреда моим людям?
– Ты сам виноват, – отвечает Мидраут. – Ты сам это сделал, когда закрыл порталы в остальной части Лондона.
Мидраут нас переиграл, понимаю я. В Лондоне остался только один портал, достаточно большой, чтобы армия трейтре заполонила весь Аннун: это портал в Тинтагеле. Пытаясь защитить сновидцев за пределами Лондона, мы обрекли своих собственных людей.
– И, – говорит Мидраут, – я хочу вернуть то, что вы украли.
Должно быть, он имеет в виду ту коробку-головоломку. Значит, в ней есть еще какая-то польза, она не просто хранит его представление о будущем. Но что это может быть?
В наших шлемах звучит голос Майси:
– Лорд Элленби? Тинтагель окружен…
– Я знаю, Майси, – откликается лорд Элленби.
Я вижу, что он старается, чтобы в его голосе не звучала паника.
– Что нам делать?
Лорд Элленби ничего ей не отвечает. Вместо этого он обращается к Мидрауту:
– Для того, кто постоянно болтает об одном голосе , ты слишком уж любишь разъединять людей, Себастьян, нет? Ты знаешь, что я не могу принять такое решение.
– Значит, ты вскоре умрешь, – говорит Мидраут. – И тогда все будет зависеть от твоих капитанов.
– А мне интересно, – продолжает лорд Элленби, – ты все вот это, – он показывает на стены, окружившие нас, – задумал после того, как обнаружил, что Ферн заглянула в сознание Лотти? Или ты вложил это в память Лотти, чтобы поймать нас в ловушку?
– Ты что, действительно думаешь, что моя дочь могла бы не повиноваться моим приказам? Конечно, это было вложено.
Но я уже не слушаю Мидраута. Что-то в том, как говорил Элленби, – в том, как он показывал на стены, как многозначительно посмотрел на меня… О боже. Он хочет, чтобы я сдвинула эти стены, так? Самсон незаметно заставляет свою лошадь податься в сторону, чтобы прикрыть меня. Лев Фебы становится с другой стороны, так что Мидраут не может увидеть, что я собираюсь сделать. Я стараюсь не думать о том, что все эти люди погибнут, если я не найду выхода. Пусть нас больше, чем трейтре, но мы заперты между ними и стенами. И трейтре легко нас одолеют.
Я мысленно тянусь к стенам, пытаясь ощупать углы ловушки. Они очень, очень крепкие. Приказ Мидраута, связавший вместе эти здания, слишком силен. Но впрочем, есть и недоделанные точки – там, где должны быть соединения. Мидраут сотворил из этих домов некоего Франкенштейна, но швы на его коже все еще можно разорвать. Я исследую эти дефектные линии, мысленно нажимая на них.
Мидраут снова говорит:
– Очень многие люди думают, что свобода воли  – это то, что стоит оберегать, но правда в том, что на самом деле лишь немногие ее хотят. Им нравится иллюзия свободы воли, но в реальности она их утомляет. Это же так трудно – выбирать правильную дорогу в море фактов. Поэтому люди ищут лидеров, которые скажут им, что́ следует думать. Они хотят просто соглашаться, а не мучиться постоянными вопросами, когда им и без того есть чем заняться. И если свобода воли так уж драгоценна, то почему люди с легкостью отказываются от нее?
Я сильнее толкаю в слабые точки в стенах, но они держатся. Не важно, что они только что созданы, потому что сила, соединяющая их, намного больше моей. Знакомый кислый вкус появляется во рту, как тогда, когда я мучила Лотти Мидраут.
– А ты знаешь, что́ лучше для каждого? – рычит лорд Элленби.
– А разве это имеет значение, если они сами  верят, что это для них лучше?
Я всем своим сознанием нажимаю на дефектные линии в стенах. Сила воли Мидраута противостоит моей, пока наконец моя голова не начинает гудеть от напряжения.
– Ты действительно веришь, – внезапно повышает голос Мидраут, – что какая-то девочка, у которой половина моей силы – и даже меньше половины, судя по тому, что я видел, – может разрушить мое творение?
Я встречаю его взгляд. Конечно, он прав. Это невозможно, но я должна попытаться.
– Может, у нее и половина твоей силы, когда она сама по себе, – слышу я голос из толпы рыцарей.
Олли проталкивается ко мне. Я соскальзываю со спины Лэм.
– Но вторая половина – у меня. Как ты думаешь, вместе мы сумеем стереть эту снисходительную ухмылку с твоей самодовольной рожи?
Он протягивает мне руку. Мы смотрим друг другу в глаза, и я уже чувствую, как инспайры с треском стремятся к нам, сопротивляясь притяжению Мидраута и его лат.
– Попробуй еще раз, – говорит Олли.
Я киваю и сжимаю его руку.
Меня мгновенно бьет электричеством, но я к этому готова. Я обуздываю его, швыряю в слабые линии и чувствую, как сознание Олли сливается с моим, подталкивает меня своей силой воли. Мидраут вскидывает руку, чтобы поддержать свое творение, но уже поздно. Мои инспайры – наши  инспайры – уже работают. Слабые линии трещат. Они разрываются. Что-то грохочет под нашими ногами, это сродни землетрясению в моей голове. Земля движется. Она скатывается, как сорванная с кровати простыня. А потом стена взрывается.
Мы с Олли падаем под градом обломков. Я ничего не вижу сквозь облако инспайров, клубящихся вокруг нас. Я ничего не слышу, кроме пронзительного звона, и, хотя мое тело избито взрывом, это ничто по сравнению с пульсирующей болью в голове. Мое лицо в крови, но я не знаю, то ли это кровь из носа, то ли от ран, нанесенных обломками здания. Я протягиваю руку, испугавшись за Лэм, но она стоит на ногах и откликается на прикосновение, покусывая мои пальцы.
– Все уходим! – кричит лорд Элленби.
Он уже в седле.
Я оглядываюсь в поисках своих друзей.
Феба напряженно поднимается на ноги. Она взбирается на Дональда, отчаянно кашляя. Райф следует за ней на небольшом расстоянии. А вон там… ну да, Самсон. Лорд Элленби выкрикивает в шлем команды:
– Всем – в Тинтагель, как можно быстрее!
Рядом со мной шевелится Олли.
– Ты как? – спрашиваю я его.
– Разваливаюсь.
Я помогаю ему, он встает на дрожащие ноги, а я забираюсь на Лэм. Усаживаясь в седло, я слышу в шлеме голос лорда Элленби:
– Ферн? Олли? Могу я попросить вас об одной услуге?
Я знаю, что он собирается сказать. Дело здесь еще не закончено.
– Да, сэр. Мы вас прикроем. Уводите всех, постарайтесь оторваться от него.
– Спасибо.
Это похоже на прощание. Я провожаю взглядом моих друзей. Самсон придерживает своего скакуна, проезжая мимо, на его лице я вижу неуверенность.
– Все в порядке, – говорю я. – Уходи.
Он тянется ко мне, чтобы хлопнуть по моей ладони.
– Ты сможешь, Ферн, – говорит он, и его взгляд так же горяч и тверд, как его рукопожатие. – Я знаю, ты сможешь.
И он уезжает, и за ним поднимаются клубы пыли.
Олли взбирается на Балиуса как раз в тот миг, когда из облаков пыли появляется фигура Мидраута. И пока он идет, пыль собирается в маленькие клубки и превращается в инспайров, так что сам Мидраут остается безупречно чистым, его латы такие же тошнотворно-черные, как прежде. Он ничего не говорит, но, когда его взгляд встречается с моим, я вижу, что он в бешенстве. И тут мой теоретический страх перед встречей с этим человеком лицом к лицу становится реальностью. Потому что, хотя мы и сумели разрушить эти стены, я ощутила масштаб той силы, которой он орудует, и вряд ли мы с Олли вместе сможем долго противостоять ему. Любое мелкое испытание нашего Иммрала вызывает у нас кровотечение и головную боль на несколько дней. А Мидраут, похоже, никак не страдает от использования своей силы. Наилучший – и единственный – шанс, который у нас остался, – это удивить его, и сделать это нужно быстро, пока мы не истощились полностью.
Олли явно думает так же, потому что он поворачивается и метит своим чакрамом в Мидраута, пока тот приближается к нам. Я сосредоточиваюсь и создаю еще четверых Олли, сотни чакрамов, и каждый из них нацелен чуть иначе, чем остальные. Но Мидраута не одурачить. Одним взмахом руки он рассеивает мои иллюзии. А другой рукой швыряет горсть инспайров в моего брата. Это мощный удар, Олли и Балиус падают.
– Олли!
Я гоню Лэм к упавшему брату. Но когда мы скачем к нему, я чувствую, как инспайры вокруг меня тянутся к Мидрауту. Я оглядываюсь – он собирает еще горсть. На этот раз для меня. Я спрыгиваю на землю и отталкиваю Лэм, чтобы шар инспайров проскочил между нами. Ну да. Мидраут не намерен позволить мне добраться до Олли. Я предполагаю, что это значит: мы с Мидраутом должны остаться один на один.
Я умудряюсь замедлить следующий шар инспайров, но он все же заставляет меня задохнуться. Мидраут уже готовит третий шар. Я пытаюсь увернуться от него, но он ударяет меня в плечо. Кости трещат в моей руке, это жуткая боль. Я собираю все свои силы, чтобы остановить следующий шар, но я слишком слаба, чтобы противостоять атаке Мидраута. Я могу лишь слегка придержать инспайров. Но шар падает на меня, опрокидывая на землю, и я приземляюсь на пострадавшее плечо. Шар передвигается мне на грудь и замирает там. Я ничего не могу поделать, я просто лежу, охваченная болью.
Мидраут появляется в поле моего зрения. Он протягивает руку, и в бреду я поначалу думаю, что он хочет помочь мне встать. И только когда шар инспайров расползается по мне, я понимаю его истинное намерение. Дышать уже почти невозможно.
– Пожалуйста, не надо, – хриплю я.
Он не отвечает. Я смотрю в его глаза, пытаясь понять, как он может делать такое с другими. С человеком того же возраста, что его собственная дочь. На его лице не отражается удовольствия. И мстительности тоже. Но ему и не скучно. Он как будто просто уничтожает соперника-выскочку.
Я чувствую страшное давление на грудную клетку. Легкие горят огнем. Я закрываю глаза и пытаюсь достичь уровня внутреннего покоя. Я вовсе не принимаю того, что должно произойти, но это единственный способ сохранить ясность мысли. Я направляю инспайров в свои кости, укрепляя их насколько это возможно. На мгновение открываю глаза и вижу улыбку Мидраута – он прекрасно понимает, что именно я делаю. Он слегка взмахивает рукой, и давление увеличивается в несколько раз. Мои ребра трещат, я кричу на последнем издыхании.
Что-то мелькает на краю моего поля зрения. Я уже почти ничего не вижу, но это движение улавливаю. Когда Мидраут взмахивал рукой, он сдвинул с места нечто спрятанное под его латами. Неужели это…
Он так сосредоточен на своих манипуляциях надо мной, что не замечает, как я слегка повернула руку и вытянула инспайров из своих костей. Он не замечает, как инспайры осторожно вытаскивают этот предмет из потайного места.
Появляется золотой цилиндр. Оболочка пули, отполированная до ослепительного блеска. Безупречный карманный портал. Зрение возвращается ко мне. Но снова трещит моя грудная клетка. Все органы отказываются работать. Но у меня еще осталось немного мысленной силы, и это все, что мне нужно.
– Что это ты делаешь? – вдруг резко спрашивает Мидраут.
– Сам догадайся!  – выдыхаю я, последним усилием вкладываю оболочку ему в руку и активирую ее, заставив его повернуть запястье.
Рык Мидраута – вот все, что я слышу, когда его захватывает голубой свет и уносит обратно в Итхр.

51

Тяжесть на моей груди мгновенно исчезает, но тело все еще охвачено безумной болью. Моя туника пропитана кровью. Когда я пытаюсь пошевелиться, сломанные ребра трутся друг о друга. Но я должна двигаться. Что это говорила Андраста о мамином зеркале много месяцев назад? «Если оно разобьется в другом мире, я не смогу тебе помочь». Я хватаю обломок камня и изо всех сил, сколько их у меня осталось, колочу по оставшемуся на земле порталу Мидраута, пока не расплющиваю его. Он не сможет вернуться в Аннун, пока не сумеет раздобыть новый портал в Итхре, а это вряд ли будет легко даже для человека его положения. Он устранен, по крайней мере, на какое-то время. Дело сделано, я падаю без сил.
Но мне не позволено потерять сознание, потому что Лэм решает именно в этот момент подойти ко мне и облизать мое лицо. Немного поодаль Балиус, уже вставший на ноги, тычется носом в Олли. И наконец мой брат шевелится. Потом он садится, замечает меня и подползает ближе:
– Ты как, сестренка?
– Черт побери, ты, похоже, опять предпочел остаться в стороне, когда кто-то пытался меня убить.
Смех Олли больше похож на судорожную гримасу. Он гладит меня по разможженному плечу, и от этого по всему моему телу должна бы пронестись волна боли. Но вместо этого электрический удар смягчает боль.
– Мидраут исчез?
– На время.
Олли кивает:
– Значит, остались всего лишь трейтре.
– Да, всего лишь  трейтре.
Дрожа, я переворачиваюсь на живот, с трудом встаю на четвереньки. Олли безуспешно пытается подняться на ноги. И снова падает в облаке щебеночной пыли.
– В общем все хорошо, – замечаю я.
Пошарив вокруг в поисках какой-нибудь поддержки, я превращаю несколько инспайров в костыль для Олли, потом создаю повязку для своей груди. Она тугая, боли не устраняет, но хотя бы дает мне уверенность, что ребра не проткнут внутренние органы. Лэм и Балиус явно понимают, в каком мы жалком состоянии, потому что оба ложатся рядом, позволяя нам вскарабкаться на их спины.
Бок о бок наши лошади увозят нас от развалин тюрьмы Мидраута на свежий воздух Лондона, опустошенного трейтре.
Тела сновидцев разбросаны тут и там по дороге. Некоторых явно захватили летающие трейтре и подвесили на фонарных столбах, как туши в лавке мясника. И каждый из этих людей сейчас лежит мертвым в своей постели в Итхре, возможно, рядом с ничего не подозревающим любимым человеком. Все они легли спать, чтобы видеть сны. Все, чего они хотели, – это хороших снов.
Мы молча пускаем лошадей галопом.
– Мы могли бы добраться туда быстрее, – говорит Олли.
Я киваю, отгоняя мигрень – указание на то, что я и так уже сделала слишком много. Я похлопываю Лэм по шее, бормочу:
– Пока, скоро увидимся.
И взлетаю с ее спины в небо.
Олли присоединяется ко мне, и мы летим над крышами, вместе с воронами стремясь к Тинтагелю.
Сначала мы слышим шум битвы. Крики, звон металла о металл. Глухой стук чего-то огромного, упавшего на землю. Крылатые трейтре, освещенные солнцем, кружат над куполом замка. Я с высоты вижу весь масштаб произошедшего за то время, пока мы сражались с Мидраутом. Вокруг Тинтагеля выстроились сотни и сотни трейтре. У каждого гладкая металлическая шкура, но на этом сходство между ними заканчивается. Их тела сооружены из потрясающе разнообразных и страшных орудий убийства. Некоторые ползут, как пауки, по стенам зданий, просовывая длинные лапы в окна и вытаскивая наружу сновидцев и рыцарей, чтобы швырнуть их на землю в сотнях метров внизу. У других огромные челюсти с рядами акульих зубов, они пережевывают людей и камни, как бисквиты. А есть и такие, что похожи на трейтре, убившего мою маму, – они гибкие и элегантные, с длинными, как хлысты, хвостами.
Рыцари уже убили несколько тварей. Тела медных и бронзовых трейтре лежат на земле. Я мельком замечаю своих друзей. Самсон стреляет из лука в протянутые к нему лапы одного трейтре; Наташа стремительно склоняется в седле, чтобы ударить в живот другого. Феба мечется между своей лошадью и своим львом, используя их, чтобы отвлечь монстров от нападения на другого рыцаря. В центре битвы – лорд Элленби, гордо сидящий на своем скакуне, – он стреляет из лука в разные стороны с такой скоростью, что мне это кажется невозможным.
Но павших рыцарей куда больше, чем убитых трейтре. Я почти не вижу их за общей суматохой, но они там, на земле. А потом мое сердце подпрыгивает к самому горлу. На краю поля битвы лежит наполовину съеденное тело. Узнать его можно лишь по лицу. Райф. Райф, спасший меня от ангелов в ту первую ночь, первый человек, давший мне прозвище. Я глотаю ветер, нуждаясь в том, чтобы заполнить как-то провал внутри.
– Готова? – спрашивает Олли.
Его голос прерывается от эмоций.
– Черт, да! – отвечаю я.
Дай опустошению превратиться в ярость…
Я изгоняю из головы жуткую картину всех этих тел. Я не должна о них думать. Не. Должна. Думать. Это превращается в некую мантру, когда мы с Олли пикируем в гущу схватки. Я не могу задерживаться мыслью на погибших, но я должна делать все, что могу, чтобы не дать погибнуть тем, кто еще жив. Один трейтре хватает Наташу за талию и уже готов загрызть ее, когда я поднимаю его и швыряю о стену с такой силой, что его металлическая шкура лопается. Но их слишком много. Куда бы я ни посмотрела, всюду убивают рыцарей. Мальчик едва ли на год старше меня падает с распоротой грудью, его кишки вываливаются наружу. Они расползаются по дороге, как ленты. Пустые глаза мальчика укоряющее смотрят на меня.
Вдали я слышу ржание. Лэм галопом выносится на площадь, мечется между трейтре, пытаясь найти меня. Я прыгаю к ней, приземляюсь в седло и подхватываю поводья. Ко мне бежит, стуча когтями, серебряный трейтре. Я мысленно подхватываю его под живот и поднимаю в воздух, а потом бросаю на другого монстра, того, который скидывает сновидцев с крыш. И использую острые, как рапиры, когти первого трейтре, чтобы пронзить его дружка, а потом пришпиливаю их обоих к земле, когда они падают, – один уже неподвижен, второй издыхает.
Потом я замечаю Самсона. Он сражается с трейтре размером в четыре раза больше его самого. Я направляю Лэм к ним, выхватываю из ножен ятаган.
– Пригнись! – кричу я.
Самсон бросается на землю, а я наношу удар по монстру. Тот даже и не дернулся, уверенный в том, что простой меч не причинит ему никакого вреда. Но это не просто меч – во всяком случае, в моих руках. Я толкаю несколько инспайров в его рукоять. Сияющее голубое пламя вспыхивает на лезвии. Когда я ударяю по твари, его шкура распадается под пеклом инспайров, и трейтре падает на землю, извиваясь, а свет забирается глубже в него. Самсона я подхватываю к себе в седло.
– Нас слишком мало, и мы слишком малы! – кричит Самсон сквозь общий шум.
– Я стараюсь, как могу!
Он хватается за меня, когда Лэм шарахается в сторону, чтобы не наступить на павшего рыцаря. Мои ребра и плечо пронзает боль.
– Мне просто хочется, чтобы мы были такого же размера, – говорит Самсон. – Это могло бы лишить их части преимуществ.
Конечно. Я мысленно крепко выругалась из-за того, что сама об этом не подумала. И когда Самсон перебирается на своего коня, я соскальзываю с Лэм и откатываюсь в сторону, ища прикрытие. Мне понадобится побыть неподвижной, чтобы сделать это, а главное – мне надо видеть всех. Я осознаю, что прислонилась к платформе, которая выводит нас из Аннуна. Мне только и нужно, что достать свое зеркало – и я окажусь дома, в безопасности. Но эта мысль задерживается в моем мозгу лишь на долю секунды.
Несколько рыцарей еще сидят в седлах, и я сосредоточиваюсь именно на них. Мысленно удерживать их всех одновременно – это нелегко, особенно когда я слышу звуки ударов, звон металла, вижу смерть, – но я стараюсь изо всех сил отключиться от всего этого.
«Больше, – думаю я. – Сильнее».
Мой уже истерзанный мозг напрягается, выжимается, как мокрая простыня. Боль почти невыносима, но под ней кроется что-то еще. Я чувствую, как каждый из моих друзей-рыцарей увеличивается в размерах, и их лошади тоже.
Когда я открываю глаза, рыцари уже одного размера с ассасинами, голова в голову. Самсон прыгает на спину одного из трейтре и, став слишком тяжелым, чтобы его можно было стряхнуть, дергает монстра за тонкую шею и втыкает стрелу в яремную вену. Конь Олли, как олень, высоко подпрыгивает, давая моему брату возможность запустить один из чакрамов в голову другого трейтре. Лорд Элленби останавливает коня, загнав в угол двух монстров, и осыпает их градом гигантских стрел.
Я снова вмешиваюсь в схватку, наполовину сосредоточенная на том, чтобы удержать товарищей в их новом виде, а наполовину – на ятагане в моей руке. Теперь мой сравнительно небольшой рост служит преимуществом. Трейтре так заняты большими рыцарями, что не замечают меня. Рассекая им задние ноги, я покалечила нескольких, а потом стала нырять под их животы и бить снизу в чрево.
И среди всего этого я лишь теперь вижу Олли и Фебу, они сражаются, стоя спиной к спине. Лев Фебы щелкает мощными челюстями направо и налево, отгоняя ассасинов. Тут на нас обрушивается дождь стрел, и я, посмотрев вверх, вижу рееви и харкеров, которые пускают с парапетов самодельные стрелы. Грозовая туча взлетает над самой высокой башней Тинтагеля, чтобы обрушиться на поле боя. Морриганы носятся от одного трейтре к другому, выклевывая им глаза. Но они, конечно, не могут сравниться по силам с монстрами, – трейтре заглатывают их целиком, сразу десятками.
– Нет! – слышу я крик Олли.
Я разворачиваюсь и вижу, что лев Фебы вонзил когти в бок одного из ассасинов. А потом понимаю, почему взволнован Олли. Три монстра, вместо того чтобы схватиться со львом, подбираются к Фебе. Они сбивают ее с ног. Я мчусь к ним, уворачиваюсь от острого хвоста одного из монстров и перепрыгиваю над разинутой пастью другого. Феба что-то бессвязно выкрикивает. Между тремя трейтре ее фигурка выглядит крошечной. Олли беспомощно отбивается от монстров. Феба пытается вырваться из их лап. На долю секунды ее взгляд встречается с моим. И два отчаяния сталкиваются в это мгновение: мое отчаяние от мысли, что я не могу ее спасти, и ее отчаяние от того, что она понимает: ее не спасут. Я бросаю в ее направлении свою силу, но уже поздно. Один из трейтре разрывает когтями грудь Фебы, кровь проступает аккуратными линиями, и лев Фебы падает на землю рядом с ее неподвижным телом, снова превратившись в мягкую игрушку.
На мгновение и другие рыцари возвращаются к своим обычным размерам, подобно тому, как тускнеет мигающая лампочка, однако в следующий миг я снова сосредоточиваюсь. Я не могу позволить себе расслабиться, потому что тогда все погибнут, как Феба, как Рамеш и Райф. И их смерть теперь на моей совести, я не могу этого вынести.
– Отступаем! – кричит вдали лорд Элленби.
Некоторые из рыцарей пытаются повиноваться приказу, но другие трейтре преграждают им путь, прыгая на ступенях перед входом в замок.
Олли дергает меня, я вскакиваю в седло за его спиной. Он отъезжает от тела Фебы, как будто его преследуют призраки.
– Это слишком, – выдыхает он. – Это слишком тяжело, Ферн.
– Знаю. Мы не можем… Нас недостаточно.
Двери замка распахиваются, поток людей выплескивается наружу. Таны в туниках всех цветов, в плохо сидящих латах, вооруженные, видят, что мы почти сдаемся, и не желают допустить, чтобы мы сражались одни. Но они не подготовлены как воины. Аптекарь Дрю вдруг взлетает в воздух. Крылатый трейтре спикировал, чтобы поймать его. И больше я его не вижу.
Я вынуждена ухватиться за Олли, когда Балиус резко берет в сторону, чтобы обойти какого-то трейтре. Мы проскакиваем так близко к нему, что задеваем его бок. И вдруг меня потрясает видение. Маленькая рыжеволосая девочка цепляется за ногу рыжеволосого мужчины. Олли задыхается от боли, и я возвращаюсь в Аннун.
– Ты тоже это видел? – кричу я ему в ухо.
– Конечно видел. Это была его сестра.
Кое-что из записей мамы вдруг всплывает в моей памяти. «Но вместе с тем, что пугает нас, самое важное – выяснить, что делает его человеком».
–  У меня идея, – выдыхаю я.
Может, не такая уж это и идея, но вдруг она сработает. Она опирается на то, что во всех этих тварях осталось что-то человеческое, но я не уверена, что это так. Кто знает, возможно ли это вообще? Образ Райфа, того, что от него осталось, и разбросанные трупы – все это вспыхивает перед моими глазами. Дыши глубже, Ферн.  Феба в ловушке, когти, вонзающиеся в ее грудь, ее крик, ее крик, ее крик…
Сосредоточься.  Я должна это сделать. Ради всех них.
Я концентрируюсь на том трейтре, мимо которого мы только что проскочили. Передо мной сгущаются инспайры, готовые выполнить приказ. Я представляю себе маленькую рыжую девочку – сестру трейтре, – и она возникает прямо в воздухе. Мысленным щелчком я создаю нож и прижимаю его к горлу девочки. Она в страхе зовет брата. И трейтре мгновенно разворачивается и превращается в коренастого подростка со шрамом от щеки до щеки. Ближайшие рыцари не теряют времени, выясняя, что происходит. Они бросаются на парня, когда тот бежит к сестре; теперь, будучи человеческих размеров, он уязвим для мечей и стрел рыцарей.
– Да!  – шипит Олли.
Что-то брызжет на мою руку, держащуюся за его талию. Кровь. Я чувствую, как из носа снова пошла кровь. Нам нужно поспешить.
Мы движемся по полю битвы, несколько рыцарей следуют за нами, когда начинают понимать, что именно мы делаем. Один ассасин сражен благодаря виду его давнего товарища, одетого в хаки, с разрубленной пополам головой. Другой взлетает в облике крылатого трейтре – а на землю падает бледная женщина, рыдающая при виде возлюбленного с окровавленным лицом и изуродованным телом.
Мы побеждаем. Некоторые трейтре бросаются бежать, не желая рисковать жизнью или, того хуже, столкнуться лицом к лицу со своими самыми жуткими страхами. Мою голову как будто снова готовы раздавить инспайры Мидраута. Я чувствую, как теперь и из ушей сочится кровь. Но дело еще не сделано.
– Всего… один… остался… – бормочу я перед тем, как он бьет меня по плечу.
Я падаю с коня Олли и ударяюсь о булыжник, мое бедро взрывается болью. Я сворачиваюсь, как зародыш.
Все вокруг – кипящая тьма. Потом сквозь ночь прорывается нечто прекрасное. Трейтре, убивший мою мать, наконец-то добрался до меня. Я пытаюсь своей силой отогнать монстра, но он так заполняет мою голову, что я невольно скулю.
Я чувствую, как другие рыцари в мгновение ока возвращаются к своим обычным размерам. Трейтре медленно идет ко мне, как охотник, не желающий напугать раненую жертву. Он подсовывает под меня длинный коготь и поднимает меня, словно я не тяжелее воробья.
Он не дышит, но его шкура горячая.
Я сопротивляюсь, но моя сила на исходе. Я смутно слышу рев Самсона, когда он безо всякой пользы бросается на монстра.
Когти трейтре приятно позвякивают, словно кристаллы.
– Ферн! – кричит Олли. – Думай о маме!
Мама?  Но ее здесь нет. Как она может помочь?
– Мама – это ключ, Ферн! Мама – ключ!
Кусочки головоломки начинают складываться.
Женщина по имени Уна Горлойс возникает передо мной. Ее темные волосы струятся, словно она под водой.
– Моя дорогая, – говорит она нежным голосом, и каждый слог впивается в мою голову, потому что это я заставляю ее так говорить. – Дорогая, я так горжусь тобой!
Трейтре замирает, чтобы всмотреться в изображение моей матери. А я, все так же в его когтях, наблюдаю за его глазами, глубокими и черными, и мне они кажутся печальными. Но недостаточно печальными для того, чтобы прорваться сквозь его золотую шкуру к человеку под ней.
– Ферн!
Олли уже рядом со мной. Он не встает перед трейтре, но он здесь, со мной, и только это имеет значение.
– Ферн! Ты понимаешь?
И наконец все то, что я узнала о своей матери, складывается в единую картинку. Морриганы, страх, сожаление и давно умершие друзья.
«Я заявляю право на эту жизнь ради Себастьяна Мидраута».
На эту жизнь, не на эту смерть.
Да, я понимаю. Я протягиваю руку, и Олли хватает ее. Мы теперь точно знаем, что нужно делать.
Собрав последние остатки своей силы, я заставляю маму отвернуться от меня к монстру.
– Ты предала мою девочку, – говорит мама.
Трейтре роняет меня и склоняет голову, как будто стараясь избежать маминого взгляда.
– Ты предала меня, – говорит мама. – И это после всего, что я сделала для тебя.
Трейтре сгибается, царапая камни, как будто в отчаянии хочет провалиться сквозь землю.
– Как ты могла? Как ты могла, Эллен?
И при этих словах трейтре падает брюхом на землю и извивается в конвульсиях. Он корчится, когда начинает съеживаться его золотая шкура, когда отваливаются когти. Шкура осыпается большими рваными хлопьями. И когда из-под деформированной головы показывается человеческое лицо, я вижу кое-кого знакомого. Вовсе не какую-то чужую женщину по имени Эллен, а одного из тех немногих людей, которых я всегда уважала. И прежде, чем я впадаю в забытье от боли, я называю ее имя.
Хелен Корди.

52

– Эй, сестренка, – где-то рядом произносит сонный голос.
Я с трудом открываю один глаз.
Банальный потолок нашего госпиталя в Итхре стал как-то уж слишком узнаваемым за последнее время. Но на этот раз Олли не сидит рядом со мной. Он лежит на кровати рядом, его голова обмотана бинтами. Что-то плотное давит и на мой лоб. Наверное, и я забинтована.
– Что случилось? – слабым голосом спрашиваю я.
– Все как всегда.
– Кровотечение из носа и ушей?
– И из глаз тоже. Не забывай о глазах.
– Конечно.
Я пытаюсь сесть, но в затылке тут же вспыхивает боль, и я отказываюсь от этой попытки.
– И как долго мы вот так провалялись?
– Почти весь день.
События прошлой ночи наплывают на меня. Изувеченный Райф, только его голову можно узнать. Дрю… кто знает, как он умер? И тело Фебы, кровавые полосы на ее груди, ее молодые глаза, все понявшие. Я отворачиваюсь к стене и больше не сдерживаю слез. Олли сопит, я оборачиваюсь – и вижу, что он прижимает ладони к глазам, чтобы заглушить собственные рыдания.
Горе опустошает меня, и я тянусь к брату.
– Хелен, Олли. Это же была Хелен, – говорю я.
– Эллен. Эллен Кассел.
– Она ведь наш член парламента! И приходила к нам после… после того костра.
– Что?
– Она казалась такой… хорошей, – говорю я скорее самой себе, чем Олли.
Все это кажется бессмысленным. Она же вроде как конкурировала с Мидраутом.
– Она, должно быть, сменила имя, – говорит Олли. – А может быть, у нее всегда были разные имена для Итхра и для Аннуна, как у Рамеша.
– Но как ты сумел понять? – спрашиваю я.
– Я не был уверен, – признается Олли. – Но чувство, которое я испытал, когда был внутри воспоминания о мамином убийстве, казалось уж очень странным. Как будто там были одновременно и ненависть и любовь. А я кое-что об этом знаю.
Он виновато смотрит на меня.
– А потом я вспомнил, как ты говорила лорду Элленби, что мама и Эллен были очень близки.
Я киваю:
– Да, а я вспомнила, что никто не видел тела Эллен и что она была первой якобы убитой. Должно быть, она просто сфабриковала собственную смерть.
Теперь кивает Олли. Но прежде, чем мы можем продолжить трудиться над загадкой, дверь палаты открывается, входит папа с двумя картонными стаканами. Следом за ним появляется Клемми, она держит несколько воздушных шаров с надписью «Поправляйтесь скорее!».
– Олли, я принес горячего шоколада… – Папа замечает, что и я тоже очнулась, и расплывается в улыбке. – Ферни! Привет, тебе моя порция!
– Все в порядке, па. Мы с Ферн поделимся.
Я смотрю на Олли. Он усмехается в ответ. Вот ведь ублюдок. Он же прекрасно знает, что в моем лексиконе слова «делиться» и «шоколад» и близко не стояли.
– Конечно.
Папа смотрит на Олли, на меня, потом снова на Олли. Ставит стаканы на столик между нами и отходит к окну, чтобы крепко потереть глаза.
– Пойду-ка приведу доктора, – говорит Клемми и не спеша выходит из палаты.
Не думаю, чтобы мне когда-либо доводилось за один день испытывать такое множество разных чувств. Когда папа наконец забирает нас из госпиталя, он, похоже, вне себя от радости при виде того, что его дети разговаривают друг с другом, и он заражает нас с Олли своим маниакальным весельем. Даже Клемми нас почти не раздражает.
После того как папа заставляет нас поесть, мы уговариваем его включить новости. Конечно, мы уже знаем, что́ сегодня на первом месте.
Ведущий выглядит мрачно.
– «Еще большее опустошение охватило страну этим утром, когда снова сотни людей были обнаружены умершими в своих постелях. Почти четыре сотни жизней потеряны при таких же обстоятельствах, как несколько месяцев назад, в марте. И общее число приближается к тысяче, что может означать некую тенденцию, которую ученые называют „трагическим феноменом“».
Почти тысяча умерших. И все это потому, что Себастьян Мидраут жаждет власти.
Вечером мы с Олли с некоторым облегчением желаем папе спокойной ночи.
– Крепкого вам сна, – говорит он.
Олли улыбается мне, потом кривится и прижимает ладонь ко лбу. Папа идет с ним в его комнату, а Клемми помогает мне подняться наверх, в мою спальню. Она укладывает меня, подтыкает со всех сторон одеяло и сжимает мою руку перед тем, как выключить свет.
Мы с Олли приземляемся в Аннуне одновременно. И кажется таким странным вернуться сюда, ведь лишь накануне нас окружали резня, и шум, и запах битвы. Я иду на то место, где умерла Феба, опускаюсь на колени. На этот раз я запрещаю себе вспоминать ее последние секунды, я заставляю себя видеть ее живой – тихой, но уверенной, теплой, но сильной. Именно такой женщиной мне хотелось бы стать.
– Ферн? Пойдем.
Олли все еще напряжен – возможно, не до конца верит, что трейтре действительно исчезли.
В замке тихо. Таны подходят к нам, чтобы стиснуть плечо или пожать руку. Рейчел обнимает меня, и мы просто стоим так, посреди двора, уткнувшись друг в друга, и плачем.
Вскоре меня находит Самсон. Он всматривается в меня и грустно улыбается. Он ночью потерял куда больше друзей, чем я. А я только теперь осознаю, что Райф всегда был рядом с Самсоном, – и его отсутствие сродни календу.
– Ты и в самом деле необычная, Ферн, – говорит Самсон.
Но я не обращаю внимания на комплимент. Если бы я была настолько уж необычной, Тинтагель не выглядел бы сейчас таким невыносимо пустым.
– Вы ее нашли? – спрашиваю я.
– Кого?
– Хелен – Эллен.
– О да, – мрачно отвечает Самсон. – И лорд Элленби хочет, чтобы вы с Олли были рядом с ним, когда он будет с ней разговаривать.
Мы идем за Самсоном по лестнице на нижние уровни. Решетчатая дверь темницы не заперта. Внутри сыро, свет дают только несколько свечей. Лорд Элленби молча сидит на деревянной скамье у входа. Когда он встает нам навстречу, он выглядит более усталым, чем когда-либо.
– Я рад, что вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы присоединиться ко мне ради такого дела, Ферн, Олли.
Мы проходим мимо ряда массивных безликих дверей, расположенных по обе стороны коридора. Я замечаю за решетками других трейтре, большинство из них – в человеческом облике. Один или двое смотрят на меня с любопытством или со злостью. Другие выглядят совершенно разбитыми. Элленби отпирает самую дальнюю камеру.
Хелен Корди прикована к стене за руки и ноги. Ее волосы такие же темные, лицо такое же тонкое, как в реальной жизни. Но кое-что в ней другое. Я не сразу это понимаю. В выражении ее лица нет ни страха, ни беспокойства.
– Привет, Эллен, – говорит лорд Элленби.
– Лайонел. – Она сдержанно улыбается.
– Я думал, ты погибла.
– Так и должно было быть.
– Что ты сделала с телом Клемента, Эллен?
– Бросила в Темзу.
Лорд Элленби смотрит на нее с отвращением:
– Он был твоим другом.
Эллен смотрит на меня и ничего не отвечает. И я нарушаю молчание.
– Мне кажется, я понимаю почему, – говорю я.
Она чуть приподнимает брови, позволяя мне говорить.
– Ты не была рыцарем по природе. Ты постоянно боялась. А мама обещала тебе, что найдет способ тебе помочь, что ты справишься.
Эллен кивает. Я теперь ступаю на зыбкую почву, ощупью выбирая дорогу.
– Она изучала морриганов. Она хотела выяснить, можно ли их использовать для того, чтобы устранить все эмоции. – Я смотрю на лорда Элленби и Олли. – Самсон думал об устранении отвращения к себе, чтобы бороться с отравителями. – Я снова поворачиваюсь к Эллен. – Но что, если мама хотела устранить еще что-то? Что, если она хотела избавить тебя от страха?
– Продолжай, – кивает Эллен.
– Я не знаю в точности, что произошло потом, знаю только, что все пошло по-настоящему плохо. Мама была этим расстроена, но в дневниках она не пишет, что конкретно случилось.
Олли вдруг цитирует:
– «Слишком сильный страх превращает нас в камень, но если его недостаточно – мы уже не люди».
Я киваю.
– «Все идет плохо» – так она написала. Ты после этого стала уже другим человеком, ведь так?
Эллен улыбается лорду Элленби:
– Показать им?
– Нет, – отвечает лорд Элленби, делая шаг вперед.
– Я же не смогу сейчас причинить им вред. Этот мальчик обладает силой, да?
Олли осторожно берет руку Эллен. Я сжимаю его запястье, и мы мгновенно оказываемся на незнакомой лондонской улице.
Первое потрясение – то, что мы видим нашу маму живой, моложе, чем в памяти ее убийцы. Портрет из архива был неточен. Да, мама прекрасна, но в ней есть еще и некая интригующая суровость. Она такая же остроконечная, как ее почерк, осознаю я. И с невероятной нежностью вдруг понимаю, как ни странно, почему она полюбила моего мягкого, преданного папу.
Она смотрит на меня – на Эллен – с нетерпением. Рядом с ней – двое мужчин. Одного я узнаю: это молодой, тщательно выбритый лорд Элленби. Так странно видеть их вместе. В моем сознании маме всегда двадцать семь лет. Вечно молодая. Но лорд Элленби выглядит гораздо моложе, чем сейчас. Мне незнаком его спутник – коренастый мужчина с каштановыми волосами, – но я предполагаю, что это Клемент Ригби.
Морриган впивается в Эллен – в меня, – прокалывая ее кожу под самой ключицей. Я не ощущаю его похожего на иглу клюва, но меня охватывает блаженство. Потом морриган, насытившись, выдергивает из моей плоти клюв и взлетает.
Эллен поворачивается к моей матери.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает мама.
– Невероятно, – отвечает Эллен.
Она машинально опускает взгляд, смотрит на клык, заткнутый за ее пояс. И вытаскивает его:
– Поохотимся?
Мама улыбается, а Элленби и Клемент радостно хлопают ее по спине. Эллен, впрочем, не ждет их поздравлений. Ей хочется испытать новые чувства. Она бросается бежать, обгоняя остальных, даже маму. Им недолго приходится искать цели – это вервольфы, атакующие юного сновидца. Другие готовят свое оружие, но Эллен их останавливает:
– Дайте мне попробовать.
Эллен бросается на стаю. Я понимаю, что она безрассудна, но когда я смотрю на все ее глазами, это дает мне слабое представление о том, что она ощущает. Ей плевать на все. Она совершенно бесстрашна. Она наслаждается своей работой.
Ее клык разит во все стороны, когда она кружится среди вервольфов, не обращая внимания на то, что они вырывают из ее тела куски плоти, если им удается достать ее. Сначала я думаю: «Неплохо». Это напоминает мне об адреналиновой буре, охватившей меня после спасения девочки от детей-волков. Но потом движения Эллен становятся тревожащими. Это похоже на то, как если ты сидишь на пассажирском месте машины, несущейся слишком быстро. Эллен начинает затягивать смерть, она настолько захвачена внезапно обретенной храбростью, что забывает о самом важном. Сновидец, молодой парень, все еще сражается с последним вервольфом.
Эллен пронзает вервольфа ударом в спину и отбрасывает его от сновидца. Клемент доволен, но мама уже видит, что произойдет дальше.
– Нет, Эллен! – кричит она. – Не его!
Но уже поздно. Эллен взмахивает длинным клыком и снова и снова бьет юношу – в живот, в грудь, в шею, пока он не превращается в кровавую подушечку для булавок. Мама кричит, обхватывает Эллен за талию, пытаясь оттащить ее, снова и снова кричит: «Не его!» Лорд Элленби старается вырвать оружие из руки Эллен. Клемент просто опускается на землю в полном шоке.
Наконец Эллен приходит в себя, она тяжело дышит, ее глаза расширены, она уже высматривает следующую цель.
– Я всех уложила? – спрашивает она. – Я всех уложила, всех, я это сделала, сделала, сделала, вы же видели?
Когда ее дыхание становится ровнее, она опускает взгляд и замечает сновидца, лежащего в луже собственной крови. Потом смотрит на клык в руке Лайонела и начинает понимать. Единственные звуки теперь – последние хриплые вздохи сновидца и рыдания мамы, которая крепко обхватывает талию подруги, то ли обнимая ее, то ли не позволяя сбежать.
Я отталкиваю воспоминание одновременно с Олли. Мы в ужасе смотрим на лорда Элленби. Он избегает наших взглядов, но говорит:
– Никто никогда не узнал о том, что мы сделали. Якобы просто во время нашей смены умер какой-то сновидец. А нас вызвали в кабинет леди Карадок для объяснений о случившемся. Уна взяла на себя всю вину. Она сказала, что просто сбила нас с толку. И она приняла наказание за нас.
– Но она заставила вас заплатить за это, да? – говорю я. – Потребовала вернуть долг.
– Ты кое в чем ошибался, Лайонел, – говорит Эллен. – Себастьян узнал о случившемся в ту ночь.
– Он прочитал твои воспоминания? – спрашиваю я.
– Да. Уна меня предостерегала на этот счет, но мне было плевать. В том-то и проблема, если ты больше не ощущаешь никакого страха. – Она смотрит на лорда Элленби. – Думаю, вы все поняли, что сотворили со мной. И после той ночи начали сторониться меня, все, кроме Уны.
– Я не имел в виду… – начинает лорд Элленби, но Эллен его перебивает. Ее лицо кривится в улыбке, однако я не вижу за этим хоть каких-то чувств.
– Я не считала, что после той ночи мое место здесь, и определенно так оно и было. Я больше не испытывала страха. Я не сомневалась в себе. Я была на полпути к трейтре еще до того, как Себастьян узнал все и предложил мне помочь пройти полную трансформацию.
– Но почему, Эллен? – спрашивает лорд Элленби. – То, что случилось с тем сновидцем, было… Ты же никогда не была убийцей.
– Он предложил мне второй шанс. Он сказал, что, если я присоединюсь к его делу, он сможет вернуть мне мою жизнь.
– Что это значит? – спрашиваю я.
Когда Эллен начинает говорить, она делает это с таким спокойным достоинством, что мне почти жаль ее.
– Вам никогда не понять, какое испытываешь одиночество, не имея страха. И наконец, когда все было сделано, после того, как я убивала для него в Аннуне и шпионила в Итхре, Себастьян был готов вернуть мне страх. Он был готов дать мне возможность жить по-прежнему…
– Но ты знаешь, что это невозможно. – Теперь уже я ее перебиваю. – Ты знаешь, что он задумал сотворить в Аннуне – ты просто не смогла бы жить по-прежнему. Ты бы превратилась в одного из его зомби, как все остальные.
Эллен отворачивается, как будто не желает этого слышать.
– Да какая разница, если она  в это верит? – Лорд Элленби пародирует Мидраута.
И я вижу, что он прав. Эллен заставили поверить, что Мидраут может все изменить. Но к тому времени, когда она осознала, что он лжет, она уже натворила слишком много и не могла вернуться.
– Но это не объясняет того, что ты убила маму, – говорит Олли. – Она ушла из танов. Она больше не представляла угрозы для Мидраута.
– Представляла, – возражает Эллен.
И на этот раз за ее словами слышится настоящая боль. Она в первый раз проявила какое-то искреннее чувство.
– Она стала еще более сильной угрозой. Почему бы ей не остаться тогда в стороне? Зачем она продолжала высматривать? Она говорила мне, что нашла нечто такое, что может навсегда сразить Мидраута. Я думала, она перестанет это искать, уйдя в отставку, но она все равно приходила в Аннун.
– Искала? Что? – спрашивает лорд Элленби.
Но Эллен не отвечает. Лорд Элленби направляется к двери.
– Мне жаль, Эллен, – говорит он. – Мне жаль, что мы сделали это с тобой. И я надеюсь, ты понимаешь, что мы просто хотели тебе помочь. И теперь я снова попытаюсь тебе помочь, но ты должна рассказать нам все, что тебе известно.
Мы с Олли идем к двери следом за лордом Элленби. Но прежде, чем выйти, я оглядываюсь:
– Когда ты присылала мне сообщения, я сочла это жестокостью. Но это не так, правда? Ты искала прощения.
Эллен смотрит на меня:
– Я уже не знаю. Ничто как будто не имеет цели и смысла, если ты можешь не опасаться последствий.
Я собираюсь уйти.
– Подожди!
Теперь она встала.
– Если бы я знала… – Она умолкает на полуслове.
– Знала что?
– Как ты думаешь, ты могла бы мне помочь? Если бы я подождала… если бы я знала, что ты тоже обладаешь Иммралом?
Я пожимаю плечами:
– Да какая теперь разница?
Она нервно улыбается:
– Ты права. Дело сделано. Все уже сделано.
Мне бы презирать ее, но я ощущаю только жалость.
Лорд Элленби ждет меня у лестницы наверху.
– Что она сказала? – спрашивает он.
– Ничего, что имело бы значение.
Лорд Элленби жестом зовет нас с Олли в свой кабинет, но прежде, чем мы успеваем отойти далеко, снизу доносится крик, потом скрип металла и треск дерева. По лестнице шатаясь поднимается рееви. Его лицо исцарапано, нос сломан.
– Она сбежала! – выдыхает он. – Эллен Кассел сбежала! Побежала наверх, к морриганам!
Элленби, Олли и я переглядываемся в ужасе. Мы понимаем, что это значит. Я мчусь впереди остальных, наполовину летя, наполовину перепрыгивая через ступеньки. Дверь в гнездо морриганов широко открыта. Я слышу чей-то протест, а потом – тревожный крик. Огибаю последний угол и вижу одного из венеуров, упавшего на ступени перед гнездом морриганов.
– Она сошла с ума! – запинаясь, кричит он. – Она собирается их всех переполошить!
– В том-то и идея, – негромко бросаю я, подходя к последней двери.
Внутри мечется Эллен, срывая с морриганов колпачки, и сгоняет их с насестов.
– Эллен! – кричит лорд Элленби. – Не делай этого, прошу!
Но она не отвечает ему. Воздух внутри гнезда превращается в подобие торнадо кожистых, как у летучих мышей, крыльев и острых клювов. Морриганы кружат возле Эллен, а она протягивает им руки, предлагая сесть. И они один за другим садятся. На ее плечи, на грудь, на волосы. Они вонзают клювы в ноги, руки Эллен, в мягкую плоть ее горла. И начинают кормиться.
Я не в силах отвести взгляд. Сначала глаза Эллен закрыты, но потом они открываются и смотрят на меня. И так мы стоим очень долго. Венеуры толпятся в дверном проеме за моей спиной, но сейчас никто ничего не может сделать для Эллен.
Я уже и не вижу ее толком под целой стаей морриганов. Потом осознаю, что не вижу ее потому, что она тает, расплывается, как изображение на плохой фотографии.
Что-то касается моей руки. Это Олли, он протягивает мне ладонь. Он предлагает мне утешение. И я его принимаю.
Эллен уже почти невидима, она прозрачна, как призрак. А потом она исчезает навсегда.

53

Октябрь 1993 года 
Уна не спеша шла за остальными рыцарями, когда те направлялись к порталу, который должен был перенести их от Стоунхенджа обратно в Тинтагель. Она рассматривала свое новое оружие, не слишком обращая внимание на то, где идет. Острый маленький нож. Он был немножко менее элегантен, чем ей представлялось. Но все же он был сделан прекрасно, кто бы – или что  бы – его ни создал, и Уне хотелось точно понять, как это получилось. Может, это только ее воображение сотворило все те маленькие насечки на одной стороне лезвия? Или это дело рук какой-то внешней силы, какого-то судящего ее бога, пытавшегося подсказать, какая она есть на самом деле?
Она в первый раз чувствовала себя обеспокоенной с тех пор, как белый свет призвал ее и перенес из спальни на платформу перед Тинтагелем. Когда она увидела этот свет, она была лишь заинтригована и взволнована. Поскольку было очевидно, что он не пытается как-то повредить ей, естественным логическим предположением оставалось другое: свет предлагает ей некое приключение, а Уна никогда не отказывалась от приключений. И когда пожилая дама, леди Карадок, объяснила Уне происходящее и показала кое-что из того, на что способен Аннун, Уне захотелось прыгать от восторга. Она обожала заговоры, тайные общества – и теперь очутилась в одном из них.
– Нужна помощь? – с надеждой спросил ее какой-то юноша.
Уна посмотрела на него. Она помнила, что видела его среди новичков-рееви. Ничего интересного.
– Все в порядке, спасибо.
Юноша продолжал шагать рядом с ней, поэтому ей пришлось многозначительно произнести:
– Ты иди, иди вперед.
Это было небольшой проблемой в среде людей ее возраста. Они были склонны мгновенно заводить друзей, просто чтобы все видели, что друзья у них есть. Как будто им казалось, что они играют в такую игру, когда все пересаживаются со стула на стул, пока звучит музыка, и никому не хочется остаться на ногах, когда музыка смолкнет. Уна ничуть не беспокоилась на этот счет. Ей стоило только щелкнуть пальцами – и у нее появилось бы столько друзей, сколько ей захочется. Нет, уж лучше она будет выбирать людей, которые ей интересны, и в свое время.
– Оставь меня в покое, – произнес кто-то немного впереди.
Это был тихий голос, но слова прозвучали сильно. Девушка, которая это сказала, шла по краю тропы, сжимая что-то в руках. Полный надежд юноша болтался рядом с ней, желая быть полезным. Идиот. Любой, кто посмотрел бы на эту девушку, понял бы, что ей просто нужно личное пространство.
– Привыкаешь надоедать молодым девушкам, да? – сказала Уна, несколько резче, чем намеревалась.
Юноша быстро ушел.
Уна издали наблюдала за той девушкой. Та, похоже, не желала и с Уной общаться, так что Уна держалась поодаль.
– Ты ведь тоже рыцарь, да? – спросила наконец девушка.
У нее было заплаканное лицо, и Уна вдруг узнала ее. Это была похожая на мышку кроха с ничем не примечательными волосами до плеч и постоянно прищуренными глазами, что подсказало Уне: в Итхре она носила очки. И отчаяние в ее взгляде почти вынудило Уну подойти ближе.
– Ты была потрясающей, ты просто знала, что делать, когда тот человек напал на тебя. И ты первой вызвалась… Я бы не смогла быть такой храброй.
Уна пожала плечами. Подлиза. Прекрасно. И как теперь отвертеться от этого, пока девушка не решила завести дружбу, которой Уне уже не хотелось?
Внезапно Уна осознала, что позади кто-то есть. Она сразу поняла, кто это, ей незачем было оглядываться. Пока они ждали Испытания, почти все взгляды были прикованы к нему. Когда он пожимал ей руку перед тем, как они присоединились к рыцарям, все ее тело как бы завибрировало. Никто не должен обладать такой властью над другими без их согласия. Это делало его опасным.
– Мидраут.
Она узнала парня, когда тот подошел к девушке. Его друзья топтались неподалеку.
– Эллен, да? – спросил он.
Та кивнула, как будто зачарованная его фиолетовыми глазами, как и все остальные.
– Лучше постарайся встряхнуться, – сказал Мидраут.
И показал на оружие Эллен – теперь Уна видела, что это огромный клык, нечто, принадлежавшее прежде дракону или анаконде.
– Тебе ведь придется соответствовать вот этому, да?
Хотя его голос и выражение лица говорили о доброте, Уна ощутила скрытую насмешку в его словах. Она хотела что-нибудь сказать, но на этот раз у нее не хватило духа.
Однако Уне и незачем было что-то говорить, потому что Эллен тоже почувствовала тон Мидраута. Ее глаза сверкнули. Она скривила губы и зашипела на него. Это было самое настоящее змеиное шипение, вполне соответствующее клыку в ее руках.
Мидраут невольно отступил на шаг. Уна засмеялась.
– Ладно, увидимся в Тинтагеле, – сказал Мидраут и ушел.
Уна шагнула к Эллен, протягивая руку.
– Я кое-что решила, – заявила она.
– И что же? – спросила Эллен, позволяя Уне увлечь ее вперед.
– Ты будешь моей подругой, – ответила Уна. – Моей лучшей подругой. Будешь?
И она повела Эллен к порталу, взяв под руку, как джентльмен, ведущий леди танцевать.

54

Следующие несколько ночей превращаются в серию горьковато-сладких событий. Мы с Наташей несемся галопом прочь от лондонских кошмаров, через широкие луга, где резвятся феи, мимо древних деревень, где из крытых соломой коттеджей вырастают золотые цветы, – до самого побережья, где Лэм и Домино радостно купаются на мелководье. Самсон назначает Олли и меня помощниками командира бедеверов. Папа без конца готовит мои любимые блюда. Он, похоже, уверен, что мои обмороки – знак того, что я мало ем, но я и не возражаю.
Но лучший за все это время момент – тот, когда Олли в одну из ночей подходит ко мне в рыцарском зале.
– Я тебе соврал, – говорит он. – Тогда, когда мы нашли мамины записи. Я сказал, что на полке в стене ничего не было. Но это не так. Кое-что там было.
Он протягивает мне запечатанное письмо, на котором дерзким маминым почерком написано мое имя.
– Почему ты мне не сказал?
Олли неловко топчется на месте.
– Мне хотелось выяснить, нет ли еще одного… И я собирался воспользоваться им, чтобы убедить тебя вернуться, если послания от всех остальных не помогут, но когда ты согласилась и…
Он умолкает. Так вот оно что. Это та самая зависть, которая, как мне казалось, понятна лишь мне одной.
– Ты можешь здорово разозлиться на меня, – бормочет Олли.
Когда-то, не так уж давно, именно это и произошло бы.
– Нет, – говорю я. – Ты действительно натворил много непростительного за последние годы. Но это другое.
Оставшись одна, я открываю письмо. И читаю:

Милая моя Ферн! 
Я умерла. Так должно быть, потому что ты читаешь это. По правде говоря, мне повезло, что я прожила так долго. 
Моя милая малышка, мне так хотелось видеть, как ты растешь. Но я должна сделать одно опасное дело. Ты поймешь к этому времени, что иногда мы должны подвергать себя опасности ради истины. 
Я не знаю, известны ли тебе уже пределы твоих возможностей, но мне хочется, чтобы ты всегда, всегда искала способы быть сильной. Тебе, может быть, придется закончить начатую мной работу. Я оставила тебе подарок в Аннуне. Меч короля Артура – Экскалибур. Я нашла его и припрятала, чтобы ты им воспользовалась, когда придет время. Если ты обнаружила это письмо, то нашла и первую подсказку и уже на пути. 
Я люблю тебя, моя Ферн, моя девочка. Я всегда думала, что твой отец – любовь всей моей жизни, но потом появилась ты. Будь сильной, будь опасной, будь любопытной, дочь моя. Следуй тому, во что веришь, решительно и беспощадно. И в таком случае я всегда буду рядом с тобой. 
Мама 

Я рассказываю Олли об Экскалибуре, и мы тратим множество утренних прогулок на обсуждение того, где мы могли бы найти подсказки и на что может быть способен этот меч, если мы найдем его. И по большей части мы спрашиваем себя, не та ли это вещь, которая так беспокоила Эллен и Мидраута; и не могло ли быть так, что, не разыскивай мама так энергично этот меч, ее оставили бы в живых. Именно это меня постоянно беспокоит, как язвочка во рту. Не был ли предназначенный мне дар причиной ее смерти?
Об остальной части письма я ничего не говорю брату. Это только причинит ему боль. Я сложила письмо и спрятала под туникой, поближе к телу, и прикасаюсь к нему каждый раз, когда начинаю думать о том, что виновата в смерти Райфа, и Рамеша, и Фебы. Это еще одно мое оружие, такое же мощное, как мой ятаган или мраморные шарики. Когда-то, очень давно, я была самой любимой на свете.
К концу учебного года я начинаю понимать, что Лотти распространяла в школе какие-то слухи обо мне. Она ничего не говорит мне в глаза, но я замечаю, как она бросает на своих друзей многозначительные взгляды, стоит мне оказаться поблизости. Я не могу злиться на нее. Я знаю, что к тому понуждает Лотти ее отец, и, конечно, чувствую, что я такое заслужила, пусть даже она и не знает, что именно я сделала. Иногда я думаю, что Мидраут готов причинить боль собственной дочери просто ради того, чтобы поймать меня в ловушку, и невольно жалею ее.
– Нам предстоит еще долгая борьба, чтобы свергнуть его, – говорит однажды лорд Элленби, обращаясь к выжившим рыцарям. – Его удалось застать врасплох потому, что он никогда раньше не встречался с силой сродни его собственной. Он стал самонадеян. Но он не повторит ошибку. Мы должны быть готовы к его следующему ходу, каким бы он ни был.
Таны из Гластонбери сообщают, что Мидраута заметили рядом с Тором вскоре после того, как были разбиты его трейтре. Значит, он нашел новый портал быстрее, чем мы надеялись; находить незаконные порталы труднее, чем законные, но при его богатстве и власти он может купить почти все. По крайней мере, он пока держится подальше от Лондона. Но хотя мы сумели предотвратить массовую резню, задуманную Мидраутом в ту ночь, тысяча смертей все-таки похожа на результат, которого он добивался. И на волне общенационального горя Себастьян Мидраут взлетает все выше, он утешает, он обещает найти ответы, он искусно возлагает вину на тех, кто не похож на других.
И чувство страха, которое он рассеивает везде весь последний год, дает катастрофический эффект, отражаясь в людских снах. Когда Мидраут нападает на их способность воображать мир, отличный от того, который он для них рисует, их инспайры вырождаются. И теперь везде, куда бы я ни шла, инспайры вместо того, чтобы носиться в голубом воздухе, испуганно сбиваются в кучки, отчаянно пытаясь найти сновидца, способного придать им форму. Аннун рушится. Над башнями Тинтагеля больше не кружат ангелы. Огромные дубы уже не вырастают из фундамента замка.
Иногда я замечаю Мидраута, когда он после уроков сажает Лотти в свою машину, изображая нежного отца. Как-то днем он ловит мой взгляд, когда я выхожу, натянув на голову капюшон, невзирая на обжигающую жару. Я останавливаюсь, не зная, что делать. В моей памяти проносятся Рамеш, Феба и остальные, как это происходит десятки раз каждый день. А еще и те трейтре, которых я помогла убить. И я постоянно вижу выражение лица человека, чья рыжеволосая сестренка была убита у него на глазах. В последние мгновения его жизни я осуществила его самые жуткие кошмары. «Меня заставил это сделать Мидраут, – твержу я себе. – У меня не было выбора».
Я справляюсь со своим гневом и со своим горем и меняю направление, чтобы пройти мимо Мидраута, когда он открывает дверцу машины со стороны водителя.
– Привет, мистер Мидраут.
Я улыбаюсь, представляя, какой ненормальной считает меня Лотти, уже сидящая на пассажирском кресле.
– Добрый день… Ферн, так?
Он делает вид, что лишь смутно припоминает меня.
– Точно. Удивлена, что вы помните, вы ведь так заняты тем, что утешаете людей из-за множества смертей.
– Удивляюсь, что ты не слишком этим напугана. Разве твой возраст не находится в группе риска?
– О, я напугана! – говорю я. – Но толика страха очень полезна, не так ли? Страх нас предупреждает, что нельзя недооценивать людей. Это, я думаю, и было проблемой Хелен Корди. И у вас та же проблема, разве нет?
Я не жду его ответа. Мне нужно успеть кое-куда.
Я встречаюсь с папой и Олли в парке Виктории, они ждут меня рядом с фургоном мороженщика. Мы снова не спеша идем мимо прежней маминой квартиры, а потом к нам присоединяется Клемми, и мы гуляем по парку, затем возвращаемся к дому Клемми в Уонстед-Флэтс. Она сегодня хочет приготовить для нас своего знаменитого цыпленка по-мароккански. Я совершенно не понимаю, чем он прославился. Может, тем, что Клемми добавляет много оливок?
Когда папа и Клемми отстают, мы с Олли молча идем рядом.
– Мне почему-то очень жаль Эллен – Хелен – ну, как бы ее ни звали, – наконец говорит Олли, сначала оглядываясь и проверяя, не слышит ли нас папа.
– А мне нет. Что бы ни случилось потом, это не оправдывает того, что она убила всех тех людей.
Внезапная потеря рассудка Хелен Корди была второй новостью после многочисленных смертей. Ее отстранили от должности и передали под опеку. Морриганы забрали у нее все. Все ее воображение, ее мечты, ее амбиции – ее способность вернуться в Аннун. Они высосали из нее душу.
– Она хотела быть сильной, как мама, – говорит Олли. – Но она не понимала, что, если ты сомневаешься в себе, это не делает тебя слабой. Это делает тебя человеком. Эту ошибку многие совершают. И это не делает ее поступок правильным. Я просто говорю, что понимаю, почему она выбрала этот путь.
– Да, но то, что она чувствовала себя чужой, еще не значит, что она имела право делать то, что она сделала.
Мы обдумываем сказанное друг другу.
– Погоди, тебе кажется, что в этом сценарии ты – Эллен? – говорит Олли.
– Ну, а ты  – не Эллен, так? – отвечаю я.
– Да, так.
– Нет, я  не она!
Мы умолкаем, сообразив, что оба пытаемся сравнивать себя с серийным убийцей, и дальше идем уже более мирно. Значит, Олли тоже думал, что похож на Эллен. Это то, что скрывается в его мозгу: беззащитность и неполноценность. Все то, что мучило меня много лет, он тоже чувствовал. Мы просто по-разному с этим справлялись.
Впереди Уонстед-Флэтс. Я ощущаю, как три пары глаз неуверенно наблюдают за мной, прикидывая, не раскисну ли я при необходимости пройти мимо того места, где чуть не умерла два года назад.
– Наверное, пора уже изгнать дьявола? – громко говорю я и, сойдя с дорожки, быстрым шагом направляюсь к деревьям.
– Ферн! Куда ты? – кричит папа.
Олли бежит за мной.
Я оборачиваюсь к нему и победоносно вскидываю руки.
– Я ведьма, ты что, не знал, папа? Моя сила превосходит твои самые дикие фантазии! Посмотрим, что я смогу сделать с ее помощью.
Я мчусь к деревьям, сила наполняет мои ноги, ветер – мои легкие. Кошмары, затаившиеся в тенях, по-прежнему там, но я все равно бегу к ним, потому что теперь знаю: я не в одиночку встречусь с ними.

Благодарности

Как-то раз, просмотрев файлы в моем компьютере, я осознала, что потребовалось почти десять лет для того, чтобы история Ферн добралась до этой точки. И хотя это многое говорит о моей способности все откладывать, я знаю, что процесс тянулся бы еще дольше без поддержки умных и щедрых людей.
И в первую очередь я должна поблагодарить моего агента Анну Диксон из «WME»: она прочитала первые страницы ранних набросков и с тех пор подбадривала меня. Спасибо, Анна, за то, что с терпением и юмором справлялась с моими страхами и всегда поддерживала меня.
Спасибо и тебе, Джорджия Мюррей, мой глава танов, известная также как редактор в «Hot Key Books». Ты подталкивала меня к тому, чтобы исследовать Аннун и путешествия Ферн так подробно, как я и вообразить не могла, и книга благодаря этому стала намного сильнее. С первой нашей встречи, когда ты явилась, вооруженная миллионом вопросов, я знала, что окажусь в хороших руках.
И остальным членам издательской команды спасибо: Джейн Харрис, Эмме Мэттьюсон и Дженни Якоби – за редактуру; Лиз Скелли, Эми Лламбиас и Молли Холт – за маркетинг и пиар, спасибо, что дали шанс новичку, зеленому писателю. И Мелиссе Хайдер и Джейн Бернард – за техническое редактирование и блестящую корректуру.
Спасибо Саймону Тревину, следившему за работой над книгой до последней строчки, и Хелен Тревин – за то, что она была первой, кто оживил Ферн и Аннун.
И Гэвину Рису, невероятному иллюстратору, и Софи Макдоннел – они создали обложку моей мечты.
И Хилари Зейтц-Майкл, Мелиссе Майерс, Джанин Камоу и Лауре Боннер – за то, что отправили мою книгу «за море» и отвечали на мои бесконечные вопросы с бесконечной любезностью.
И Джоанне Бриско, моей наставнице из академии, давшей мне храбрость пойти дальше первой главы, и Молли Ке-Хоун, она первой устроила обсуждение моей книги и велела вступить в группу сочинителей – лучший из всех советов, полученных мной до сих пор! И Роберту Торогуду – он всерьез принял мое робкое упоминание о том, что я пишу книгу, и познакомил меня с Молли. Спасибо!
Кстати, о литературных группах. У меня нет слов, чтобы выразить благодарность всей честной компании из «Faber Academy». Эмберли, Энни, Шарлотта, Клио, Крис, Дэвид, Илария, Джо, Нэнси, Сабина, Смита, Томми, Трайнер и Венди: ваша неизменная поддержка в последние годы так помогла мне! Увидимся на вершинах?
Благодарю группу «Savvy Writers’ Snug» за советы и «терапию».
Спасибо Хелен Бартлет за острый глаз – как у Агаты Кристи! – и за исторические книги!
И Шефали Малхутра, самой блестящей из женщин-руководителей, какую только можно пожелать, – теперь моей дорогой подруге.
Я никогда не сожалела о том, что была единственным ребенком в семье, но в то время, когда я была лишь немного старше Ферн, я чувствовала себя чрезвычайно одинокой. А потом нашла друзей, и они стали мне братьями и сестрами, и без их тихой (а иногда и не очень тихой) поддержки я бы ничего не сделала. И потому спасибо всем вам, обитатели Кембриджа и колледжа Ориэл в Оксфорде, и телевизионные сценаристы, и театральные актеры – ну, вы сами знаете, кто вы такие.
И спасибо Крису, Саймону и нашей незабвенной Роз, – спасибо за Париж и «весь тот сыр».
И моим родителям, Луэтте и Бобу: я не понимала этого, пока росла, но вы преподнесли мне дар, который достается немногим детям, – поощрение к творчеству и безусловную поддержку. Все понимая, вы согласились с тем, что я отказалась от «настоящей карьеры» ради литературного труда. За это и за многое другое – моя вечная благодарность.
И наконец, спасибо моему мужу Алексу, моей лучшей половине. Спасибо, дорогой, за кофе, за подставленное плечо, за яйца по-бенедиктински, объятия и споры, за танцы и смех. Спасибо тебе за нашу дочь. Спасибо за приключения. Спасибо за твою любовь.